Обсуждение:Уйгурский язык

Encyclopedia of Arabic Language and Linguistics

Уйгурский (2826 слов) 1. Арабско-уйгурские отношения Уйгурский (обычно называемый современным уйгурским, чтобы отличить его от старо-уйгурского языка, на котором когда-то говорили примерно в одной и той же местности) принадлежит к чагатайской (юго-восточной) подгруппе тюркской языковой семьи. Это один из самых близких родственников диалекта, который послужил основой для чагатайского лингва франка и литературного языка. Это литературный язык, используемый носителями различных групп диалектов в восточном Туркестане. Большинство из примерно десяти миллионов носителей языка проживают в Синьцзян-Уйгурском автономном районе Китайской Народной Республики и в Ферганской долине к западу от неё. Хотя некоторые из арабских слов, использовавшихся в восточном Туркестане, могли быть приняты более тысячи лет назад, ни одно из них не может быть заимствовано непосредственно у носителей арабского языка. Арабские заимствования в уйгуре можно условно разделить на две группы. Первая группа вступила через посредство персидского и / или через соседние тюркские языки. В основном это общеизвестные повседневные слова, известные всем, часто встречающиеся в форме, близкой к персидской. Многие фонетические и семантические отклонения от арабского имеют скорее персидское, чем уйгурское происхождение. Вторая группа, кажется, поступила через литературный язык, а также через религиозные школы и трактаты. Эти слова в основном относятся к высокому языку и не обязательно известны всем носителям. Они остались ближе к арабскому по смыслу и произношению. 2. Арабский уйгурский сценарий Нынешняя версия уйгурского арабского алфавита (используется с 1983 года) основана на фонетических принципах (см. Таблицу 1). Таблица 1. Уйгурские арабские символы Таблица 1. Уйгурские арабские символы Все восемь уйгурских гласных имеют свою собственную графему, и все гласные написаны. Диакритические знаки используются для различения e, y и i (последние всегда пишутся без точек). Простая waw означает o, тогда как w, ö, u и ü обозначены разными диакритическими знаками. Hāʾ был разделен на две отдельные графы для h и ä. Первоначальным гласным предшествует письменный «носитель хамзы». Количество согласных букв было сокращено, потому что многие различия, имеющие отношение к арабскому языку, не выражены в уйгурском (см. Ниже). Эта система правописания также применяется к арабским заимствованиям. 3. Фонологическая адаптация гласных Принимая во внимание различия в перечнях арабских и уйгурских фонем и структуры слогов, которые они допускают, неудивительно, что многие арабские слова были адаптированы в процессе заимствования. Гармония уйгурских гласных допускает только определённые образцы гласных в одном слове, тогда как структура слогов уйгурского языка обычно чередует гласные и согласные. Далее следует иметь в виду, что многие фонетические изменения в уйгурском происхождении на самом деле имеют персидское происхождение. Длинные арабские гласные ā, ī, ú обычно сохраняли свое качество как, например, u, u. xal (<xāl) «родимое пятно», din (<dīn) «религия», nur (<nūr) «свет». Во многих словах эти гласные долго оставались в уйгурском. Различие между длинными и короткими гласными не может быть указано в уйгурском арабском правописании, но они могут быть указаны в научных публикациях (см. …). Короткие арабские гласные показывают более широкий спектр аналогов в уйгурском. Short a в основном появляется как a или ä, как в mäšq (<mašq) «упражнение», haraq (<ʿaraq) «бренди»; короче говоря, я в основном обозначаю себя как я или е, как в išq (<ʿišq) «любовь», elan (<ʾiʿlān) «объявление»; короткий u может выглядеть как o, ö, u, ü, как в örp (<ʿurf) ‘традиция’, nopus (<nufūs) ‘популяция’. Выбор гласной не совсем предсказуем; это в основном зависит от фонетической среды, которая может палатализовать или переводить гласные в нёбы. Короткий a в первом слоге претерпевает так называемое умление перед ī, как, например, в bexil (<baxīl) 'скупой', heqiq (<ʿaqīq) 'agate', peqir (<faqīr) 'бедный', xemir (<xamīr) 'тесто ». На долго это не влияет, например, tarix (<tārīx) «история», hami (<tāmī) «защитник»). Вторичное округление гласного может быть вызвано следующим гласным, как в qobul (<qabūl) «принятие», zörüriy (<ḍarūrī) «Requisite», или соседними согласными, как в süpät (<ṣifat) «качество», muaš (< maʿāš) «заработная плата». Типично уйгурский феномен «поднятия гласных» в средних слогах также повлиял на короткий a в арабских словах, например. масила (<masʾala) ‘материя’, ölima (<ʿulamāʾ) ‘теологи». В некоторых словах поднятый средний гласный впоследствии удаляется (часто в окрестности г), например, härkät (<ḥarakat), движение ’, harpa ~ ärpä (<,arafa)« Ева », puqra (<fuqarāʾ‘ бедный [pl.] ’))« толпа »). Последовательности согласных, недопустимые в уйгурском, разбиваются путем вставки высокого гласного i, u или ü, как в irsir (<ʿaṣr) ‘epoch’, kupur (<kufr) ‘неверие’, höküm (<ḥukm) ‘command’). Дифтонги и другие последовательности гласных, обычно не допускаемые на тюркском языке, возникли в словах, в которых пропущен символ межзвукового ʾ или ʿ, например, mäišät (<maʿīšat) ‘средства к существованию’, zäip (<ḍaʿīf) ‘слабый’, saät (<sāʿat) ‘час»). 4. Фонологическая адаптация согласных Многие арабские согласные были оставлены более или менее неизменными, или, по крайней мере, они систематически соответствуют тем же самым уйгурским согласным. Это относится к d, t, h, x, ġ, q, s, š, j, z, k, l, r, n, m. «Выразительные» согласные обычно сливаются с «нематическими» аналогами, хотя следы этой оппозиции выживают при обращении с соседними гласными. Обычно эти согласные развиваются как на персидском языке. H и ḥ слились в Uyghur h, например, himmät (<himmat) «забота», hisap (<<isāb) «подсчет». Окончательный -h / -ḥ обычно исключали из произношения и орфографии, как в словах алла (<allāh) «Бог», nika (<nikāḥ) «брак», täswi (<tasbīḥ) «четки», хотя в настоящее время наблюдается тенденция восстановить ч в правописании, с помощью уйгурской буквы ч. Преконсонантный h / often часто пишется как h, но произносится как x, как в mähsulat (<maḥṣūlāt) ‘products’, rähmät (<raḥmat ‘mercy’) ‘спасибо’. «Чужой» согласный became также стал h в нескольких словах, таких как хамма (<ʿamma) «тетя», hasa (<ʿaṣā) «трость», häsäl (<ʿasal) «мед», но слился с вокальным началом в большинство случаев. В середине слова это было или потеряно, например. äpi (<ʾafʿā) ‘вид змеи’, мамур (<maʿmūr) ‘официальный’, möjizä (<muʿjiza) ‘mira-cle’, wädä (<waʿda) ‘обещание) или представленный вокальным началом, например, qitʾä (<qiṭʿa ‘piece’) ‘материк’, sünʾi (<ṣunʿī) ‘искусственный’. Финал normally обычно теряется, как в näp (<nafʿ) ‘Profit’, mawzu (<mawḍūʿ) ‘subject’), täläy (<ʿāliʿ) ‘fortune’. Начальный not не считается согласным в уйгурском. Медиальное usually обычно теряется, как в mömin (<muʾmin) «верующий», но прежде чем оно может превратиться в y-glide, как в mulayim (<mulāʾīm) «мягкий». Арабский x обычно оставался x, хотя чередование x ~ q действительно имеет место, как в zix ~ ziq (<sīx) ‘skewer, spit’. S, ṣ и t̲ слились в s, например, säpär (<сафар ‘путешествие’) ‘происшествие’, sada (<ṣadā) ‘голос’, мирас (<mīrāt̲) ‘наследование»). Аналогично, z, ḏ̣ (ẓ), ḍ и ḏ слились в z, например, zukam (<zukām) ‘простуда [болезнь]’, näzär (<naḏ̣ar) ‘вид’, ziyapät (<ḍiyāfat) ‘застолье, zäki (<ḏakiyy)« умный »). Все эти слияния отражают ситуацию на персидском языке. T и ṭ слились, например, töhpä (<tuḥfa) «вклад», talaq (<ṭalāq) «развод»). Арабский f постоянно представлен p, например, pikir (<fikr) «думал», peil (<fiʿl) «глагол», sähipä (<ṣaḥīfa) «страница». Голосовой взрывной b стал беззвучным в конечной позиции, что отражается в правописании, как в «книге» китапа (<kitāb), хотя «архаизация» заклинаний с -b, похоже, становится все более популярной. Выписывание счетов на нефинальных позициях встречается редко, как в ispat (<ʾit̲bāt) «proof». Intervocalic b часто становится w, например, nöwät (<nawbat) ‘очередь’, xäwär (<xabar) ‘сообщение’. Обратите внимание, что окончательный -b может быть интервакальным из-за суффиксаций, как в säwäp (<sabab) «причина», «säwiwi», его / ее причина ». Арабский w часто заключался в o или ö, например долат (<dawlat) «состояние», ронак (<rawnaq) «великолепие». Вокализованный взрывной звук d обычно становился безмолвным в конечной позиции, например хейт (<ʿīd) ‘религиозный праздник’, но редко встречается в других местах слова, как в ästär (<maṣdar) ‘герунд’. Завершающие слова кластеры согласных, не допускаемые в уйгурском, были разбиты эпентетическими гласными, например, äqil (<ʿaql) «разум», hösün (<<usn) «красота», isim (<ism) «имя», jinis (<jins) «пол», qulup (<qufl) «блокировка»). Эпенетический гласный, который всегда используется в связи с фонологическими ограничениями уйгурского языка, отбрасывается, когда такие слова получают суф­фик­сы, начинающиеся с гласного, такие как притяжательные суффиксы, например, äqli, hösni, ismi «его / ее ум, красота, имя». Со­но­рант + обструктивные кластеры приемлемы на тюркском языке и не обязательно упрощены, например xälq (<xalq) ‘people’, härp (<ḥarf) ‘буква]. Geminates обычно сохраняются между гласными, как в minnät (<minnat) ’обязательства’, ippät (<ʿiffat) ‘целомудрие’); в конечной позиции они упрощены, как в šäk (<šakk) «сомнение», sir (<sirr) «секрет», zit (<ḍidd) «противоположность», но, подобно кластерам согласных, они могут появляться вновь при добавлении суффиксов например, Хэк (<ḥaqq) ‘право’ ⇒ Хэкк-і ‘его право’, раб (<рабб) ‘лорд ⇒ a ты рабби-им my мой господин’). В некоторых словах в уйгурском изображены неожиданные близнецы, которых нет в арабском языке, например, в qimmat (<qīmat) «дорогой», zinnät (<zīnat) «орнамент», addiy (<ʿādī) «обычный». Некоторые слова с более размытыми вариантами включают ištiha ~ ištäy (<ištihāʾ) «аппетит», märtiwä ~ märtä (<martaba «степень, звание») «times», išarät ~ šärät (<ʾišārat) «знак», waqit ~ wax (< waqt) «время», mähäl ~ mäl (<maḥall) «место», mäpä (<maḥāfa) «телега». Есть много других отклоняющихся форм, не все из которых отражены в письменной форме. 5. Включение и перегиб арабских слов Существительные, прилагательные, наречия и союзы были просто заимствованы как лексические элементы без морфологических проблем. В случае морфологических вариантов в арабском языке, уйгурский обычно имеет только один вариант, как в персидском языке. Примером этого является обращение с tām marbūṭa, который в уйгурском присутствует либо во всех наклонных формах, как в pursät (<furṣat) «возможность», niyät (<niyyat) «намерение», или отсутствует повсюду, как в hikayä (<ḥikāyat) «история», hädiyä (<hadiyyat) «дар» (для распространения этих вариантов в тюркских языках и связи с распределением женского окончания в персидском, см. Perry). Как и в других тюркских языках, арабские глаголы не могут быть заимствованы напрямую из-за различных глагольных систем. Вместо этого уйгур создает новые глаголы, комбинируя арабское существительное или глагольное существительное с уйгурским вспомогательным глаголом, таким как qil- «делать» или «становиться», например, wapat bol- (<wafāt «смерть») «умереть», täšäkkür eyt- (<tašakkur «благодарить») «поблагодарить», pärq qil- (<farq «различие») «различать», jawap bär- ( jawāb 'answer [имя существительное]') 'to answer'. В качестве альтернативы используется суффикс вербализатора, как в šuġullan- (<šuġl «занятие») «для занятия», rawajlandur- (<rawāj «обращение, распространение») «для развития», zamaniwilaštur- (<zamān «время» ) «модернизировать». От этих уйгурских корней могут быть получены все формы глаголов. Этимологические гибриды имеются в большом количестве, например, Персидский / арабский / тюркский на-хак-лик - «несправедливость», с префиксом персидский минус и суффикс уйгурский. Номинальные перегибы, такие как окончания падежа и притяжательные суффиксы, могут включать фонетические изменения основы, в зависимости от исходного гласного и согласного, как в китапе ⇒ kitaw-im 'моя книга' (с оригинальным b и длинным ā), в отличие от täräp ⇒ tärip-im «моя сторона» (с оригинальным f и коротким a). Как уже упоминалось выше, арабский язык долго противостоит правилам уйгурского умопомрачения, например, Хали-я "его положение" по сравнению с родным баш "голова" ⇒ Беш-я "его голова". Большинство арабских слов следуют нормальным правилам гармонии гласных, когда добавляются суффиксы. Односложные с гласным i (или e) получают бэк-вокальные суффиксы, например множественное число «слонов», хейтарских «праздников» и вербализаторов, таких как zit-laš- (<«противоположный») «противостоять». Уйгур создал несколько дополнительных вариантов суффиксов для размещения арабских слов, например, варианты дательного падежа -ġä, -qä, как в xälq-qä ‘для народа’, qälb-i-‘ä his к его сердцу ’(ä не будет сочетаться с q или ġ в родных словах). Есть также недавно созданные притяжательные формы для добавления к основам, заканчивающимся длинным гласным, обычно из-за потери последнего согласного, например, ġiza-yiŋ / ġiza-yi / ġiza-yimiz (<ġiḏāʾ) ‘ваша / ее / наша еда’, ср. короткая гласная форма harwa-ŋ / harwi-si / harwi-miz (<ʿaraba) ‘ваша / ее / наша телега’. Как показано выше, согласные и последовательности согласных, которые непроизносимы для уйгуров и упрощены или изменены в конечном положении, могут всплыть, когда добавлены суффиксы. Хотя многие арабские морфологические процессы отражены в уйгурском, ни один из них активно не используется уйгурами для создания новых форм, как на заимствованных, так и на местных стеблях. Арабское множественное число, по-видимому, заимствовано как отдельные лексические сущности и часто используется с небольшим семантическим отличием, как в случае xäwär «message» и axbarat «news», xälq «people» и xalayiq «массы». Большинство арабских слов теперь получают уйгурское множественное число. Только несколько арабских женских форм все еще используются, например, muällimä (<muʿallima) ‘учительница’, mabuda (<maʿbūda) ‘богиня’, rapiqä (<rafīqa) ‘жена»). Прилагательные могут быть гендерно-специфичными в некоторых формулах, таких как märhum atam «мой покойный отец», märhumä anam «моя покойная мать» (<marḥūm). Даже арабские окончания, которые часто встречаются в уйгурском, такие как -i ~ -iy ~ - (i) wi в omumi «общий», ġärbiy «западный», dunyawi «мирский», и наречий-окончание -än в mäsilän «например» «хякикатан» и т. д. не могут быть привязаны к родным словам. Многие формулы и фразы были приняты в целом, например, ästağpurulla (<ʾastaġfiru llāh) «Я прошу у Бога прощения», хашкалла (<ʿišq allāh) «Спасибо», wahakaza (<wa-hākaḏā) «и так далее»). Большинство соединений считаются единичными лексемами, например, elipbä (<ʾalīf bāʾ) «алфавит», aksilhärkät (<ʿaks + ḥarakat) «противодействие», hayat-mamat küriši (<ḥayāt + mamāt) «борьба за жизнь и смерть», häbbulmülük (<ḥabb al] имя], bäynälmiläl (<bayn al-milal) «международный», bäytulla (<bayt allāh) «дом Божий [то есть место поклонения] ’, дарилпунун (<дар ал-фурун) ‘академия’. На самом деле многие примеры - персидские чеканки, основанные на арабских стеблях: apuomumi (<персидский afv-e umumī <арабский ʿafw 'pardon' + ʿumūmī 'general') 'амнистия, общее прощение', nuqtiinäzär (<персидский nuq nua-ye naẓar <арабский nuqa-ye naẓar <арабский nuqa-ye naẓar <арабский nuqa-ye na year <арабский nuqa-ye naẓar <арабский nuqa-ye naẓar <арабский nuqa-ye naẓar <арабский nuqa-ye na year <арабский nuqa-ye na year <арабский nuqa-ye na year <арабский nuqa-ye na year <арабский nuqa-ye na year <арабский nuqa-ye naẓar <арабский nuqa-ye naẓar «точка» + «точка зрения») «точка зрения» и т. д. Популярной особенностью уйгурского лексикона являются дублеты (почти) синонимичных слов, особенно рифмующихся, или про­из­вод­ные от того же корня, например örp-adät (<ʿurf + ʿādat) «обычаи и традиции», zoq-šoq (<ḏawq + šawq) «наслаждение», ġälwä-ġoġa (<ġalaba + ġawġa) «тумулт», ġerip-ġurwäb <( «один и пустынный», многие из которых являются персидскими творениями. Арабские / уйгурские гибриды включают в себя ilim-bilim (<ʿilm) ‘Knowledge’, soal-soraq (<sūʾāl) ‘questions’, his-tuyġu (ḥiss) ‘feel’ и урук-авлат (<ʾawlād) ‘потомство»). 6. Семантические и функциональные поля заимствования Представлены почти все категории лексики. Первые имена преимущественно арабского и персидского происхождения. Однако основной лексикон, такой как цифры, основные прилагательные, части тела, члены семьи, имена знакомых животных, одежда и домашняя утварь, не подвержен такому значительному воздействию. Только несколько имен для основных частей тела были заимствованы, такие как майда (<mi (da) ‘сундук; желудок и халквум (<ḥulqūm) «горло». Среди названий животных мы находим экзотические виды, такие как тимсакс (<timsāḥ) ‘крокодил’, маймун (<maymūn) ‘обезьяна’, pil (<fīl) ‘слон»). Общие религиозные термины могут быть более размытыми, такие как мазин (<muʾaḏḏin) «муеззин», мечит (<мечеть) «мечеть»). Менее распространенные термины и повышенный словарный запас, которые не известны всем ораторам, включают хазазул (<āazāzīl) az Азазил [эпитет дьявола] ’, макбара (<maqbara)‘ кладбище ’и мунадзжим (<munajjim)‘ астроном). Некоторые слова могут быть приняты по эвфемистическим причинам, например, hajätxana (<ḥājat ‘нужно’ + персидский xāna) ‘туалет’ и tanasil za, основанные на ʾaʿḍāʾ tanāsuliyya ‘гениталии’. Уйгурские союзы обычно имеют арабское происхождение: päqät (<faqa‘ only ’), ämma (<ʾammā), lekin (<lākin), что означает« но, однако »; wä (<wa) ‘и’; и много модальных наречий: хатта (<ḥattā) ‘Even’, ġayät (<ġāyat ‘предельный предел, цель’) ‘очень’. Интересно, что некоторые арабские слова стали постпозициями в уйгурском, например, häqqidä (происходит от ḥaqq ‘right [существительное]’) ‘about’, täripidin (от ṭaraf ‘edge, side’) ‘с помощью [с пассивными глаголами]’. Ряд в конечном счете неарабских заимствованных слов, в основном Wanderworte из греческого языка, были заимствованы в их арабизированной форме, таких как bälġäm (<balġam) 'phlegm', qanun (<qānūn) 'law', iqlim (<ʾiqlīm) 'климата' , тоз (<ṭāwūs) «павлин», панус (<fānūs) «фонарь». Как и ожидалось, значения заимствованных лексем могут отличаться или быть более узкими, чем арабские исходные слова; например, Uyghur ali (<ʿālī) означает только «высокий» в абстрактном смысле, ayal означает «жена» (<ʿiyāl «члены семьи»), xät означает «буква [послание]» (<xaṭṭ «строка и т. д.» ), mäqät означает «анус» (<maqʿad «сидя»), iplas означает «грязный» (<ʾiflās «банкрот»), а usul означает «танец» (<ʾuṣūl «принципы, основные правила»).

Uyghur (2,826 words) 1. Arabic- Uyghur relations Uyghur (usually called Modern Uyghur, to distinguish it from the Old Uyghur language which was once spoken in roughly the same area) belongs to the Chaghatay (Southeast) subgroup of the Turkic language family. It is one of the closest relatives of the dialect that provided the basis for the Chaghatay lingua franca and literary language. It is the literary language used by the speakers of a diverse group of dialects in eastern Turkistan. Most of the estimated ten million native speakers reside in the Xinjiang Uyghur Autonomous Region in the People’s Republic of China and in the Ferghana Valley west of it. Although some of the Arabic words used in eastern Turkistan may have been adopted more than a thousand years ago, none of them can be demonstrated to have been borrowed directly from native speakers of Arabic. The Arabic loanwords in Uyghur can be divided roughly into two groups. The first group entered through the mediation of Persian and/or via neighboring Turkic languages. These are mostly common everyday words known by all, often appearing in a form close to Persian. Many phonetic and semantic deviations from Arabic are actually of Persian rather than Uyghur origin. The second group appears to have entered through the literary language, as well as through religious schools and tractates. These words mostly belong to elevated language and are not necessarily known by all speakers. They have remained closer to Arabic in meaning and pronunciation. 2. Arabic Uyghur script The present version of the Uyghur Arabic script (in use since 1983) is based on phonetic principles (see Table 1). Table 1. Uyghur Arabic characters Table 1. Uyghur Arabic characters All eight Uyghur vowels have their own grapheme, and all vowels are written. Diacritic signs are used to distinguish e, y, and i (the latter always written undotted). Plain wāw stands for o, whereas w, ö, u, and ü are each marked with a different diacritic. Hāʾ was split into two separate graphemes for h and ä. Initial vowels are preceded by a ‘hamza carrier’ in writing. The number of consonant letters has been reduced because many distinctions that are relevant for Arabic are not pronounced in Uyghur (see below). This spelling system is also applied to Arabic loanwords. 3. Phonological adaptation of the vowels In view of the divergent phoneme inventories of Arabic and Uyghur and the syllable structures they permit, it is not surprising that many Arabic words were adapted in the borrowing process. Uyghur vowel harmony only permits certain vowel patterns in a single word, while Uyghur syllable structure typically alternates vowels and consonants. In the following, it has to be kept in mind that many phonetic changes in Uyghur are in fact of Persian origin. The long Arabic vowels ā, ī, ū usually retained their quality as a, i, u, e.g. xal (< xāl) ‘birthmark’, din (< dīn) ‘religion’, nur (< nūr) ‘light’. In many words, these vowels have remained long in Uyghur. The distinction between long and short vowels cannot be indicated in Uyghur Arabic spelling, but they may be indicated in scholarly publications (see Hashim and Mikhri 1986). The short Arabic vowels display a wider variety of counterparts in Uyghur. Short a mostly appears as a or ä, as in mäšq (< mašq) ‘exercise’, haraq (< ʿaraq) ‘brandy’; short i mostly appears as i or e, as in išq (< ʿišq) ‘love’, elan (< ʾiʿlān) ‘announcement’; short u may appear as o, ö, u, ü, as in örp (< ʿurf) ‘tradition’, nopus (< nufūs) ‘population’. The choice of vowel is not entirely predictable; it mostly depends on the phonetic environment, which can palatalize or velarize vowels. Short a in the first syllable undergoes so-called umlauting before ī, as in bexil (< baxīl) ‘stingy’, heqiq (< ʿaqīq) ‘agate’, peqir (< faqīr) ‘poor’, xemir (< xamīr) ‘dough’. Long ā is not affected in this way, e.g. tarix (< tārīx) ‘history’, hami (< ḥāmī) ‘protector’. Secondary vowel rounding can be caused by the following vowel, as in qobul (< qabūl) ‘acceptance’, zörüriy (< ḍarūrī) ‘requisite’, or by adjacent consonants, as in süpät (< ṣifat) ‘quality’, muaš (< maʿāš) ‘wages’. The typically Uyghur phenomenon of ‘vowel raising’ in middle syllables has also affected the short a in Arabic words, e.g. mäsilä (< masʾala) ‘matter’, ölima (< ʿulamāʾ) ‘theologians’. In some words, the raised middle vowel is subsequently elided (often in the vicinity of r), e.g. härkät (< ḥarakat) ‘movement’, harpa ~ ärpä (< ʿarafa) ‘eve’, puqra (< fuqarāʾ ‘poor [pl.]’) ‘crowd’. Consonant sequences not allowed in Uyghur are broken up by inserting a high vowel i, u, or ü, as in äsir (< ʿaṣr) ‘epoch’, kupur (< kufr) ‘unbelief’, höküm (< ḥukm) ‘command’. Diphthongs and other vowel sequences, normally not allowed in Turkic, arose in words that dropped an intervocalic ʾ or ʿ, e.g. mäišät (< maʿīšat) ‘livelihood’, zäip (< ḍaʿīf) ‘weak’, saät (< sāʿat) ‘hour’. 4. Phonological adaptation of the consonants Many Arabic consonants were left more or less unchanged, or at least they systematically correspond to the same Uyghur consonants. This applies to d, t, h, x, ġ, q, s, š, j, z, k, l, r, n, m. The ‘emphatic’ consonants generally merged with ‘nonemphatic’ counterparts, although traces of this opposition survive in the treatment of the adjacent vowels. Usually these consonants developed as in Persian. H and ḥ merged into Uyghur h, e.g. himmät (< himmat) ‘care’, hisap (< ḥisāb) ‘counting’. Final -h/-ḥ was generally dropped from pronunciation and spelling, as in alla (< allāh) ‘God’, nika (< nikāḥ) ‘marriage’, täswi (< tasbīḥ) ‘prayer beads’, although there is now a tendency to restore the h in spelling, by means of the Uyghur letter h. Preconsonantal h/ḥ is often spelled h but pronounced x, as in mähsulat (< maḥṣūlāt) ‘products’, rähmät (< raḥmat ‘mercy’) ‘thanks’. The ‘alien’ consonant ʿ also became h in a handful of words, such as hamma (< ʿamma) ‘aunt’, hasa (< ʿaṣā) ‘cane’, häsäl (< ʿasal) ‘honey’, but merged with vocalic onset in most cases. In the middle of words, it was either lost, e.g. äpi (< ʾafʿā) ‘species of snake’, mämur (< maʿmūr) ‘official’, möjizä (< muʿjiza) ‘mira-cle’, wädä (< waʿda) ‘promise’, or represented by vocalic onset, e.g. qitʾä (< qiṭʿa ‘piece’) ‘continent’, sünʾi (< ṣunʿī) ‘artificial’. Final ʿ is normally lost, as in näp (< nafʿ) ‘profit’, mawzu (< mawḍūʿ) ‘subject’, täläy (< ṭāliʿ) ‘fortune’. Initial ʾ is not considered a consonant in Uyghur. Medial ʾ is usually lost, as in mömin (< muʾmin) ‘believer’, but before i it may change into a y glide, as in mulayim (< mulāʾīm) ‘mild’. Arabic x generally remained x, although alternations x ~ q do occur, as in zix ~ ziq (< sīx) ‘skewer, spit’. S, ṣ, and t̲ merged into s, e.g. säpär (< safar ‘journey’) ‘occurrence’, sada (< ṣadā) ‘voice’, miras (< mīrāt̲) ‘inheritance’. Similarly, z, ḏ̣ (ẓ), ḍ, and ḏ merged into z, e.g. zukam (< zukām) ‘cold [disease]’, näzär (< naḏ̣ar) ‘view’, ziyapät (< ḍiyāfat) ‘feast’, zäki (< ḏakiyy) ‘clever’. These mergers all reflect the situation in Persian. T and ṭ merged, e.g. töhpä (< tuḥfa) ‘contribution’, talaq (< ṭalāq) ‘divorce’. Arabic f is consistently represented by p, e.g. pikir (< fikr) ‘thought’, peil (< fiʿl) ‘verb’, sähipä (< ṣaḥīfa) ‘page’. Voiced plosive b became voiceless in final position, which is reflected in spelling, as in kitap (< kitāb) ‘book’, although ‘archaizing’ spell-ings with -b seem to become more popular. Devoicing in nonfinal positions is rare, as in ispat (< ʾit̲bāt) ‘proof’. Intervocalic b has often become w, e.g. nöwät (< nawbat) ‘turn’, xäwär (< xabar) ‘message’. Note that final -b can be-come intervocalic due to suffixation, as in säwäp (< sabab) ‘reason’ ⇒ säwiwi ‘his/her reason’. Arabic aw was often contracted into o or ö, e.g. dölät (< dawlat) ‘state’, ronaq (< rawnaq) ‘splendor’. Voiced plosive d generally became voiceless in final position, e.g. heyt (< ʿīd) ‘religious holiday’, but rarely elsewhere in the word, as in mästär (< maṣdar) ‘gerund’. Word-final consonant clusters not tolerated in Uyghur were broken up by epenthetic vowels, e.g. äqil (< ʿaql) ‘mind’, hösün (< ḥusn) ‘beauty’, isim (< ism) ‘name’, jinis (< jins) ‘gender’, qulup (< qufl) ‘lock’. The epenthetic vowel, which is always i/u/ü due to Uyghur phonological constraints, is dropped when such words receive suffixes beginning with a vowel, such as the possessive suffixes, e.g. äqli, hösni, ismi ‘his/her mind, beauty, name’. Sonorant + obstruent clusters are acceptable in Turkic and not necessarily simplified, e.g. xälq (< xalq) ‘people’, härp (< ḥarf) ‘letter [character]’. Geminates are usually preserved between vowels, as in minnät (< minnat) ‘obligation’, ippät (< ʿiffat) ‘chastity’; in final position, they are simplified, as in šäk (< šakk) ‘doubt’, sir (< sirr) ‘secret’, zit (< ḍidd) ‘opposite’, but, like consonant clusters, they may reappear when suffixes are added, e.g. häq (< ḥaqq) ‘right’ ⇒ häqq-i ‘his right’, räb (< rabb) ‘lord’ ⇒ ya räbb-im ‘o my Lord’. In some words, Uyghur features unexpected geminates not found in Arabic, as in qimmät (< qīmat) ‘expensive’, zinnät (< zīnat) ‘ornament’, addiy (< ʿādī) ‘ordinary’. Some words with more eroded variants include ištiha ~ ištäy (< ištihāʾ) ‘appetite’, märtiwä ~ märtä (< martaba ‘degree, rank’) ‘times’, išarät ~ šärät (< ʾišārat) ‘sign’, waqit ~ wax (< waqt) ‘time’, mähäl ~ mäl (< maḥall) ‘place’, mäpä (< maḥāfa) ‘cart’. There are many other deviating forms, not all of which are reflected in writing. 5. Incorporation and inflection of Arabic words Nouns, adjectives, adverbs, and conjunctions were simply borrowed as lexical items without morphological problems. In case of morphological variants within Arabic, Uyghur usually features one variant only, as in Persian. An example of this is the treatment of tāʾ marbūṭa, which in Uyghur is either present in all inflected forms, as in pursät (< furṣat) ‘opportunity’, niyät (< niyyat) ‘intention’, or absent throughout, as in hikayä (< ḥikāyat) ‘story’, hädiyä (< hadiyyat) ‘gift’ (for the distribution of these variants in Turkic languages and the relationship with the distribution of the feminine ending in Persian, see Perry 1991:178-180, 183—188). As in other Turkic languages, Arabic verbs could not be borrowed directly, due to the different verbal systems. Instead, Uyghur creates new verbs by combining an Arabic noun or verbal noun with an Uyghur auxiliary verb like qil- ‘to do’ or bol- ‘to become’, e.g. wapat bol- (< wafāt ‘death’) ‘to die’, täšäkkür eyt- (< tašakkur ‘giving thanks’) ‘to thank’, pärq qil- (< farq ‘distinction’) ‘to distinguish’, jawap bär- (jawāb ‘answer [noun]’) ‘to answer’. Alternatively, a verbalizer suffix is used, as in šuġullan- (< šuġl ‘occupation’) ‘to occupy oneself with’, rawajlandur- (< rawāj ‘circulation, spreading’) ‘to develop’, zamaniwilaštur- (< zamān ‘time’) ‘to modernize’. From these Uyghur stems all verb forms can be derived. Etymological hybrids abound, e.g. Persian/Arabic/Turkic na-häq-liq ‘injustice’, with prefixed Persian negative and Uyghur suffix. Nominal inflection, such as case endings and possessive suffixes, may involve phonetic alterations of the stem, depending on the original vowel and consonant, as in kitap ⇒ kitaw-im ‘my book’ (with original b and long ā), as opposed to täräp ⇒ tärip-im ‘my side’ (with original f and short a). As mentioned above, Arabic long ā resists the Uyghur umlauting rules, e.g. hal-i ‘his situation’ as compared to native baš ‘head’ ⇒ beš-i ‘his head’. Most Arabic words follow the normal vowel harmony rules when suffixes are added. Monosyllables with the vowel i (or e) receive back-vocalic suffixes, e.g. plurals pil-lar ‘elephants’, heyt-lar ‘holidays’, and verbalizers such as zit-laš- (< ḍidd ‘opposite’) ‘to oppose’. Uyghur created a number of additional suffix variants to accommodate Arabic words, e.g. the dative variants -ġä, -qä, as in xälq-qä ‘to the people’, qälb-i-ġä ‘to his heart’ (ä would not co-occur with q or ġ in native words). There are also newly created possessive forms to add to stems ending in a long vowel, usually due to loss of a final consonant, e.g. ġiza-yiŋ/ġiza-yi/ġiza-yimiz (< ġiḏāʾ) ‘your/her/our food’, cf. the short vowel forms harwa-ŋ/harwi-si/harwi-miz (< ʿaraba) ‘your/her/our cart’. As demonstrated above, consonants and consonant sequences which are unpronounceable to Uyghurs and simplified or changed in final position, may resurface when suffixes are attached. Although many Arabic morphological processes are reflected in Uyghur, none of these are actively used by the Uyghurs to make new forms, either on borrowed stems or on native stems. Arabic plurals were apparently borrowed as separate lexical entities and are often used with a slight semantic difference, as in the case of xäwär ‘message’ and axbarat ‘news’, xälq ‘people’ and xalayiq ‘the masses’. Most Arabic words now receive Uyghur plurals. Only a few Arabic feminine forms are still in use, e.g. muällimä (< muʿallima) ‘female teacher’, mäbudä (< maʿbūda) ‘goddess’, räpiqä (< rafīqa) ‘wife’. Adjectives can be gender specific in some formulas, like märhum atam ‘my late father’, märhumä anam ‘my late mother’ (< marḥūm). Even Arabic endings that occur frequently in Uyghur, such as -i ~ -iy ~ -(i)wi in omumi ‘general’, ġärbiy ‘western’, dunyawi ‘worldly’, and the adverbial ending -än in mäsilän ‘for example’, häqiqätän ‘indeed’, etc., cannot be attached to native words. Many formulas and phrases were adopted as a whole, e.g. ästağpurulla (< ʾastaġfiru llāh) ‘I ask God for forgiveness’, hašqalla (< ʿišq allāh) ‘thank you’, wahakaza (< wa-hākaḏā) ‘et cetera’. Most compounds are just felt to be single lexemes, e.g. elipbä (< ʾalīf bāʾ) ‘alphabet’, äksilhärkät (< ʿaks + ḥarakat) ‘countermovement’, hayat-mamat küriši (< ḥayāt + mamāt) ‘life-and-death struggle’, häbbulmülük (< ḥabb al-mulk) [plant name], bäynälmiläl (< bayn al-milal) ‘international’, bäytulla (< bayt allāh) ‘house of God [i.e. place of worship]’, darilpunun (< dār al-funūn) ‘academy’. Many instances are in fact Persian coinages based on Arabic stems: äpuomumi (< Persian afv-e umumī < Arabic ʿafw ‘pardon’ + ʿumūmī ‘general’) ‘amnesty, general pardon’, nuqtiinäzär (< Persian nuqṭa-ye naẓar < Arabic nuqṭa ‘point’ + naḏ̣ar ‘view’) ‘point of view’, etc. A popular feature of the Uyghur lexicon are doublets of (nearly) synonymous words, especially rhyming ones, or derivates from the same root, e.g. örp-adät (< ʿurf + ʿādat) ‘customs and traditions’, zoq-šoq (< ḏawq + šawq) ‘enjoyment’, ġälwä-ġoġa (< ġalaba + ġawġa) ‘tumult’, ġerip-ġurwät (< ġarīb + ġurbat) ‘alone and deserted’, many of which are Persian creations. Arabic/Uyghur hybrids include ilim-bilim (< ʿilm) ‘knowledge’, soal-soraq (< sūʾāl) ‘questions’, his-tuyġu (ḥiss) ‘feeling’, and uruq-äwlat (< ʾawlād) ‘offspring’. 6. Semantic and functional fields of borrowing Nearly all categories of the lexicon are represented. First names are predominantly of Arabic and Persian origin. However, the core lexicon, such as numerals, basic adjectives, body parts, family members, names of familiar animals, clothes, and household utensils, is not affected as much. Only a few names for basic body parts were borrowed, such as mäydä (< miʿda) ‘chest; stomach’ and hälqum (< ḥulqūm) ‘throat’. Among animal names we find exotic species, such as timsax (< timsāḥ) ‘crocodile’, maymun (< maymūn) ‘monkey’, pil (< fīl) ‘elephant’. Common religious terms may be more eroded, such as mäzin (< muʾaḏḏin) ‘muezzin’, mečit (< masjid) ‘mosque’. Less common terms, and elevated vocabulary not known to all speakers, include hazazul (< ʿazāzīl) ‘Azazil [epithet of the devil]’, mäqbärä (< maqbara) ‘cemetery’, and munäjjim (< munajjim) ‘astronomer’. Some words may have been adopted for euphemistic reasons, e.g. hajätxana (< ḥājat ‘need’ + Persian xāna) ‘toilet’, and tanasil äza, based on ʾaʿḍāʾ tanāsuliyya ‘genitals’. Uyghur conjunctions are usually of Arabic origin: päqät (< faqaṭ ‘only’), ämma (< ʾammā), lekin (< lākin), all meaning ‘but, however’; wä (< wa) ‘and’; and many modal adverbs: hätta (< ḥattā) ‘even’, ġayät (< ġāyat ‘utmost limit, goal’) ‘very’. Interestingly, some Arabic words have become postpositions in Uyghur, e.g. häqqidä (derived from ḥaqq ‘right [noun]’) ‘about’, täripidin (from ṭaraf ‘edge, side’) ‘by [with passive verbs]’. A number of ultimately non-Arabic loanwords, mostly Wanderworte from Greek, have been borrowed in their Arabicized shape, such as bälġäm (< balġam) ‘phlegm’, qanun (< qānūn) ‘law’, iqlim (< ʾiqlīm) ‘climate’, toz (< ṭāwūs) ‘peacock’, panus (< fānūs) ‘lantern’. As expected, the meanings of the borrowed lexemes may be different from or narrower than the Arabic source words; for instance, Uyghur ali (< ʿālī) means only ‘high’ in an abstract sense, ayal means ‘wife’ (< ʿiyāl ‘family members’), xät means ‘letter [epistle]’ (< xaṭṭ ‘line, etc.’), mäqät means ‘anus’ (< maqʿad ‘sitting’), iplas means ‘dirty’ (< ʾiflās ‘bankrupt’), and usul means ‘dance’ (< ʾuṣūl ‘principles, basic rules’).

---

Bibliography

Hahn, Reinhard F. 1991. Spoken Uyghur. Seattle and London: University of Washington Press.

——. 1998. «Uyghur». The Turkic Languages, ed. Lars Johanson and Éva Csátó, 379—396. London and New York: Routledge.

Hashim and Mikhri. 1986. «Weiwuer konyu lide zhang duan yuanyin. [Long and short vowels in spoken Uyghur]». Minzu Yuwen 3.39-43.

Jarring, Gunnar. 1964. An Eastern Turki-English dialect dictionary. Lund: CWK Gleerup.

Nadžip, Èmir N. 1968. Ujgursko-russkij slovar' [Uyghur-Russian dictionary]. Moscow: Izdatel’stvo «Sovetskaja Ènciklopedija».

Perry, John R. 1991. Form and meaning in Persian vocabulary: The Arabic feminine ending. Costa Mesa, Cal.: Mazda Publishers.

Pritsak, Omeljan. 1959. «Das Neuuigurische». Philologiae Turcicae Fundamenta, ed. Jean Deny a.o., 525—563. Wiesbaden: F. Steiner.

Cite this page

Hans Nugteren, «Uyghur», in: Encyclopedia of Arabic Language and Linguistics, Managing Editors Online Edition: Lutz Edzard, Rudolf de Jong. Consulted online on 06 January 2017 <http://dx.doi.org/10.1163/1570-6699_eall_EALL_COM_0361>

История

Оа­зи­сы Восточного Тур­ке­ста­на в 1-й половине 1-го тысячелетия на­се­ля­ли то­ха­ры, со­гдий­цы, са­ки и другие на­ро­ды, го­во­рив­шие на ин­до­ев­ро­пей­ских язы­ках, а так­же ки­тай­цы и ти­бет­цы. Предки уйгуров частично входили в гуннский племенной союз (III века до ­н. э. — III—IV века н. э.). С 605 года, воз­гла­вив со­юз то­гуз-огу­зов, уйгуры вы­де­ли­лись из других тю­рк­ских пле­мён. осле гибели Тюркского каганата (сер. VIII в.), жившие в долинах рек Селенга, Орхон и Тола уйгуры соз­дали са­мо­сто­ятельное го­су­дар­ст­во, Уй­гур­ский ка­га­на­т, став­ший основной во­енно-по­ли­тической си­лой в Центральной Азии.

В 763 году уйгуры при­ня­ли ма­ни­хей­ст­во; уй­гур­ское пись­мо, ос­но­ван­ное на со­гдий­ском ал­фа­ви­те, ста­ло вы­тес­нять древ­не­тюрк­ское ру­ни­че­ское пись­мо. Пос­ле раз­гро­ма ка­га­на­та в 840 году ени­сей­ски­ми кыр­гы­за­ми уйгуры по­ки­ну­ли свои род­ные зем­ли в сте­пях со­вре­мен­ной Мон­го­лии; часть их миг­ри­ро­ва­ла на юго-за­пад и об­ра­зо­ва­ла Гань­ч­жо­ус­кое (847—1036 гг.) и Тур­фан­ское (847—1369 гг.) уй­гур­ские кня­же­ст­ва; по­том­ка­ми бе­жав­ших из Мон­го­лии уйгуров яв­ля­ют­ся так­же современный юй­гу Гань­су. В XI веке Гань­ч­жо­ус­кое кня­же­ст­во было уничтожено тангутами. Тур­фан­ское кня­же­ст­во в XII веке стало вассалом каракитаев, в 1209 году приз­на­ли се­бя вас­са­ла­ми Чин­гис­ха­на, в 1270—1275 годах вошло в состав Джагатайского (Чагатайского) улуса, а затем — в Моголистан.

Сре­ди уйгуров, помимо манихейства, были рас­про­стра­нены буддизм (IX—X вв.) и христианство (несторианство); в XIV—XVII веках распространился ислам, арабский ал­фа­вит вы­тес­нил уй­гур­ское пись­мо.

В XVII—XVIII веках в Восточном Туркестане существовало государство уйгуров, управлявшееся ходжами. В конце 50-х годов XVIII века было захвачено маньчжурскими правителями Китая. В XVIII веке бы­ли по­се­ле­ны в Илий­ском крае, об­ра­зо­вав груп­пу куль­джин­цев, или илий­ских уйгур (гул­жи­лик­лар, или­ли­клар). Национальное угнетение, насильственная ассимиляция, жестокая эксплуатация вызывали многочисленные восстания уйгуров. В 1862—1877 годах уйгуры при­ни­ма­ли уча­стие в Уй­гу­ро-дун­ган­ском вос­ста­нии, в хо­де и по­сле по­дав­ле­ния ко­то­ро­го часть их пе­ре­се­ли­лась в Се­ми­ре­чье и Фер­га­ну.

Кри­зис им­перии Цин и Синь­хай­ская ре­во­лю­ция выз­ва­ли рост национально-осво­бо­дительного дви­же­ния в Синь­цзя­не. В 1921 году на съез­де в Таш­кен­те бы­ло при­ня­то об­щее название «уй­гу­ры». В ходе освободительной борьбы на территории трёх северных округов Синьцзяна образовалась Восточно-Туркестанская республика (1944—1949 гг.). Вто­рая вол­на пе­ре­се­ле­ния уйгур на за­пад при­шлась на 1950-е годы и бы­ла свя­за­на с вхож­де­ни­ем Восточно-Тур­ке­стан­ской республики в сос­тав КНР; шовинистический курс дискриминации в отношении уйгуров, ас­си­ми­ляционная по­ли­ти­ка КНР вы­зы­ва­ет эми­гра­цию уйгур по­ны­не.

Отсутствие юридических гарантий по отношению к мусульманской общине Китая, в которую помимо уйгуров входят хуэй, казахи и представители других национальных меньшинств, неоднократно приводило к массовым нарушениям её прав. После прихода к власти в Китае коммунистов (1949 г.), по отношению к мусульманам начались жестокие репрессии, неоднократно китайские военные про­во­ди­ли аресты и расстрелы мусульманских активистов, духовных лидеров и интеллигенции. Исламские школы и мечети были за­кры­ты, а некоторые даже уничтожены. Все то, что не соответствовало маоистской доктрине, включая веру и обычаи, презиралось и под­вер­га­лось на­пад­кам. Районы компактного проживания мусульман не развивались в экономическом плане.

После того как в 1978 году Китай начал проводить политику открытости, руководством страны начали разрабатываться и приниматься различные нормативно-правовые акты, гарантирующие основные права человека, в том числе и право на свободу совести. Тем не ме­нее, в свете борьбы с терроризмом и сепаратизмом в Синьцзян-Уйгурском автономном районе руководство КНР периодически при­бе­га­ет к ущемлению прав мусульманской общины. Так, в 90-х гг. ХХ века правительство КНР предприняло жёсткие меры для того, что­бы поставить религиозную жизнь в Синьцзяне под контроль. Данные меры не только касались тех, кто активно противостоял го­су­дар­ству, но и применялись к тем, кто отстаивал культурные и религиозные особенности региона. Мусульманское духовенство и уче­ни­ков медресе арестовывали за участие в «незаконной религиозной деятельности», «незаконные религиозные центры» за­кры­ва­лись, а с има­ма­ми проводилась воспитательная работа. Был введен запрет на духовную деятельность и религиозное обучение для тех, кто не до­стиг 18 лет.

В 2017 году власти Китая приказали жителям СУАР сдать все имеющиеся у них предметы, связанные с исламом, в том числе мо­лит­вен­ные коврики и экземпляры Корана.

Школьное образование в Китае предполагается светским, что, естественно, не предоставляет возможность молодым мусульманам изучать в школе Коран и иные священные тексты ислама. Синьцзянское исламское общество открыло духовное училище. Под эгидой созданного в 1953 году Китайского исламского общества существует 9 исламских институтов.

В Ка­зах­ста­не уй­гур­ский язык пре­по­да­ёт­ся в шко­лах, вы­хо­дит газета «Уй­гур ай­ва­зи», функ­цио­ни­ру­ет Рес­пуб­ли­кан­ский куль­тур­ный центр уйгур Ка­зах­ста­на. В ди­ас­по­ре в 1992 году воз­ник Национальный кон­гресс Восточного Тур­ке­ста­на (с 2004 Все­мир­ный уй­гур­ский кон­гресс), бо­рю­щий­ся за пра­ва уй­гур.