Обсуждение:Арабы
Encyclopaedia of the Qurʾān
| Арабы (664 слов)
Коренные жители Аравийского полуострова и их потомки. Коран неоднократно ссылается на то, что можно назвать народами, сообществами, племенами и народностями (см. Племена и кланы). Большинство из них принадлежат к прошлому, но некоторые из них являются современниками, например. византийцы (ар-Рум, см. византины) и курайшиты (q.v.). Однако арабы (аль-'араб) не входят в число этих групп, как из прошлого, так и из настоящего. Вместо этого в Коране применяется прилагательное «‘араби» (арабский, арабский), чтобы квалифицировать ряд существительных, таких как сам Коран (шесть раз) и язык, на котором он представлен (три раза). Только в одном случае, (аят 13:37), выражение «арабское суждение» "(ḥukm’arabī) используется в контексте, который может предполагать контраст между двумя этническими группами, но в равной степени может быть истолкован лингвистически. Наконец, в аяте 41:44 есть ещё одна фраза, которая контрастирует «‘араби» (арабский, арабский) с «а‘джами» (неарабский язык), но и здесь лингвистическая интерпретация столь же вероятна, как и этническая. Из этого краткого портрета термина «араб(ский)» можно сделать вывод, что Коран не использует этот термин для обозначения отдельной этнической группы. Это впечатление укрепляется тем фактом, что в доисламской (джахилия, см. Эпоху невежества) поэзии термины «‘араб» и «‘араби» почти никогда не встречаются как этническое обозначение. Однако проблема кажется более сложной, чем эта. Во-первых, нецелесообразно заключать из-за отсутствия этнических обозначений отсутствие какой-либо концепции арабского этноса. Во-вторых, Коран настаивает на своей явной ясности и получает эту ясность от использования арабского языка (см. например, 16:103, 26:195). В этом случае вполне возможно обнаружить обращение к арабизму как к форме коллективного сознания. В-третьих, десять ссылок в Коране на группу под названием «аль-а‘раб» (кочевники-арабы, см. Бедуины, кочевники) — термин, который сохранился до сегодняшнего дня во многих арабских странах и последовательно применяется городскими арабами для кочевников — предполагает контраст групповых идентичностей, который находится недалеко от этнических. «Вы называете нас а‘рабами, но наше имя — ‘арабы», поет поэт периода Омейядов (41/661-132/750), через не слишком много лет после откровения Корана. Исходя из этой или аналогичной перспективы, кажется, что термин «‘араб» в Коране должен быть контекстуализирован в широком диапазоне родственных терминов. Одним из таких, которые следует выделить здесь, является термин «умма» (группа, сообщество, религиозное сопровождение, см. Сообщество и общество в qur'ān). Умма мусульман — это то, что Коран предлагает как новую коллективную идентичность верующих: «Вы — лучшая умма, которая когда-либо была делегирована человечеству» (аят 3:110). Если мы теперь вновь добавим акцент Корана на его арабскую речь, можно было бы утверждать, что эта новая «умма», этот новый коллективный идентификатор, должна сочетаться с «арабским», который как бы является знаменем ясности. Таким образом, хотя сообщество верующих, строго определённых религией, выдвигается как идеал, это, тем не менее, сочетается с определённым культурным выражением. Короче говоря, хотя термин «‘араб», возможно, не использовался в строго этническом смысле в Коране, качество «арабский» связано с понятием «уммы», что делает его важным аспектом самого раннего самоопределения новой веры. См. также Доисламская Аравия и Коран. |
Arabs (664 words)
The native inhabitants of the Arabian peninsula and their descendants. The Qurʾān refers repeatedly to what may loosely be called peoples, communities, tribes and nations (see tribes and clans). Most belong to the past but a few are contemporaneous, e.g. the Byzantines (al-Rūm, see byzantines) and the Quraysh (q.v.). However, the Arabs (al-ʿarab) are not among these groups, either of the past or of the present. Instead, the Qurʾān employs the adjective ʿarabī (Arab, Arabic) to qualify a number of substantives such as the Qurʾān itself (six times) and the language in which it is revealed (three times)¶. In one instance only, q 13:37, the expression «an Arab(ic) judgment» (ḥukm ʿarabī) is used in a context which may suggest a contrast between two ethnic groups but may equally be interpreted linguistically. Finally, there is another phrase in q 41:44, which contrasts ʿarabī (Arab, Arabic) to aʿjamī (non-Arab) but here, too, the linguistic interpretation is as likely as the ethnic. From this brief portrait of the term "Arab(ic), " one might conclude that the Qurʾān does not employ this term to refer to a distinct ethnic group. This impression is fortified by the fact that in pre-Islamic (jāhilī, see age of ignorance) poetry, the terms ʿarab and ʿarabī are hardly ever encountered as an ethnic designation. Yet the issue appears to be more complex than this. To begin with, it is not entirely legitimate to conclude from the absence of ethnic designators the absence of any concept of an Arab ethnos. Secondly, the Qurʾān insists upon its own manifest clarity and derives this clarity from its use of the Arabic language (q.v.; e.g. q 16:103; 26:195). In this, one may well detect an appeal to Arabism as a form of collective consciousness. Thirdly, the ten references in the Qurʾān to a group called al-aʿrāb (nomadic Arabs; see bedouin; nomads) — a term that has preserved the same meaning up to the present day in many Arab countries and has been consistently applied by urban Arabs to nomads — suggests a contrast of group identities that is not far from the ethnic. "You call us aʿrāb but our name is the Arabs, " sings a poet of the Umayyad pe-riod (41/661-132/750), not too many years after the revelation of the Qurʾān. Examined from this or a similar perspective, it appears that the term «Arab» in the Qurʾān should be contextualized within a broad array of kindred terms. One such that should be singled out here is the term umma (group, community, religious following¶; see community and society in the qurʾān). The umma of Muslims is what the Qurʾān proposes as the new collective identity of the faithful: «You are the best umma that ever was delegated to mankind» (q 3:110). If we now reintroduce the emphasis by the Qurʾān on its Arabic speech, it would be possible to argue that this new umma, this new collective identifier, is to be coupled with Arabic, which is, as it were, its banner of clarity. Thus, although a community of the faithful strictly defined by religion is put forward as the ideal, this is nevertheless combined with a particular cultural expression. In short, while the term «Arab» may not have been used in a strictly ethnic sense in the Qurʾān, a quality of Arabness is attached to the concept of umma, rendering it an essential aspect of the earliest self-definition of the new faith. See also pre-islamic arabia and the qurʾān. |
- J. ʿAlī, Taʾrīkh al-ʿarab qabla l-islām, Baghdad 1950
- S. Bashear, Arabs and others in early Islam, Princeton 1997
- A.A. Duri, The historical formation of the Arab nation, London 1987
- I. Goldziher, Muslim studies, 2 vols., London 1967-72
- T. Khalidi, Aspects of communal identity in Umayyad poetry, paper presented to Workshop IV of Late Antiquity and Early Islam, The Wellcome Institute, London, May 1994 (publication forthcoming)
- N. Naṣṣār, Mafhūm al-umma bayna l-dīn wa-l-taʾrīkh, Beirut 1978
Encyclopaedia of Islam, Second Edition
аль-Араб (10 573 слов) — арабы.
(См. Также al-'arab, dzazīrat, а также «араббия» и статьи о нескольких арабских странах).
(Для этнического происхождения арабов см. Аль-'араб (ḏjazīrat al-), раздел об этнографии, см. Также пункт II ниже). Ранняя история арабов все ещё неясна; их происхождение и события, определяющие их ранние годы, одинаково нам неизвестны. Вероятно, мы узнали бы о них гораздо больше, если бы сохранились пять книг Урана «Αραβικά», которые составляли специальную монографию на арабах. То, что мы знаем о них, происходит главным образом из ассирийских записей, классических писателей, и, что касается истории последних трех веков до ислама, от мусульманской традиции и некоторых предрелимастических набатейских и арабских надписей. Возможно, «арамейские бедуины», которые в 880 г. до н. э. вмешивались в дела Бет-Замани на верхнем Евфрате и помогали свергнуть местного вассала ассирийского царя Ассара Назирпала, были предшественниками арабов. Впоследствии их антиассирийская политика сопровождалась арабами, которые впервые появились в свете истории в 854 году до нашей эры: Гиндибу, араб с 1000 верблюдами с территории Ариби, присоединился к Бир-иди из Дамаска (библейский Бенхадад II) против Салманассара III в битве при Дарьяре, в которой, как говорят, асырский король был успешным. Возможно, лагерь Гиндибу был расположен где-то на юго-востоке от Дамаска. Разумеется, бедуинский элемент Аравийского полуострова, для которого Арам, Эбер и Шабиру, вероятно, были синонимами, первоначально были найдены в районе, который простирался между Сирией и Месопотамией и который, включая Сирию, был самым старым центром семитов. Если гипотеза, представленная Ф. Хоммелем (Ethnologie, 550), о том, что земля Магана соответствует арабскому Маану и является отправной точкой для создания южноарабского королевства Маин, была установлена, хотя было бы трудно доказать это — южноарабское племя Минеев должно было отделиться от арабских кочевников, поселившихся в этой стране, которые уже были включены в Вавилонскую империю Нарам-Сином (с 2320 по 2284 год до нашей эры). Поэтому традиционная провавилонская политика арабов была бы понятной из-за их старых политических и культурных отношений с Вавилонией. Географическое положение земли Ариби между Сирией и Месопотамией и роль арабов в движении по коммерческим маршрутам, ведущим из Персидского залива в Сирию, от Сирии до Египта и Южной Аравии и вдоль Вади-Даасир через высокогорье Надьда в Маин, повлияли на исторические события на Ближнем Востоке. Борьба за владение этими важными высокими дорогами характеризует ход истории в течение последних двух тысячелетий. и римский период. Уже в 738 году до н. э., во время правления Тиглат-Пилесар III (745-76 гг. До н. э.), который оккупировал Газу, конечный пункт дороги «благовоний» от Южной Аравии до Средиземного моря, Забибе, королева региона Ариби, отправил дань памяти ассирийскому царю. Вероятно, она управляла оазисом Адуму (Думат аль-Ḏjandal) и была высокой жрицей племени Ḳedar, которой оазис отдал дань. В 734 г. Б. С. Тиглат назначил арабского Идибаила своим представителем в земле Мури (Мадиам и Северный Хиджаз), через которую проходила дорога «благовония», а в 732 г. до н. э. он подчинил другую королеву Ариби, Самси, который, по-видимому, присоединился к коалиции царя Дамаска и нескольких арабских племен, среди которых Маса (Масса в Бытие xxv, 13 ф.), Тема (Тайма), Шайаппа («Эфа, Мадианитянка» племя на территории есма, к востоку от Таймы), Бадана (к юго-востоку от оазиса Эль-Эла-Дейдана) и Сабья (сабейцы) — покорили два её города и осадили её лагерь, чтобы она послала белых верблюды как дань; вышеупомянутые арабские племена также были вынуждены отдать дань уважения, и Идибаиль (Adbe'ēl of Genesis xxv, 13), который проживал около Газы, был вынужден признать ассирийский сюзеренитет. Чтобы быть уверенным в лояльности земли королевы Самси, Тиглат-Пилесар III назначил жителя в своем суде. Поскольку города, покоренные ассирийским королем, были расположены на караванной дороге в южном Лавране и на севере Ḥиджаз, очевидно, что объектом борьбы было обладание северной частью караванной дороги от Мариба до Газы (Газза). Тем не менее его успех в подчинении этих людей не был ни полным, ни прочным, поскольку в 715 г. до н. э. царь Саргон II (722—705 гг.) снова победил Ḵhayappa, а также Tamūdi (Тамуд, к западу от оазиса Таймы) и Марсимани (к югу от аль-'Аабы), а Самси, королева Ариби и сабейцев снова записываются как дань уважения. В 703 г. до н. э. арабы (Ятие тогда была королевой Ариби) помогли вавилонскому королю Мардук-апал-иддина против Сеннахирима, царя Ассирийского (705—681 гг. до н. э.); но арабские войска были взяты в плен ассирийцами, и Сеннахириб, похоже, оказал значительное влияние на арабов, поскольку Геродот (II, 141) называет его «королем арабов и ассирийцев» (Ф. Хоммель, Этнология, 574) , В 689 г. до н. э., после поражения Вавилона, Сеннахирим атаковал лагеря арабских кланов, подчиненных королеве Теэлхуну, разгромил их и преследовал их во внутреннюю пустыню вокруг Адумату (Думат аль-Ḏjandal). Поселенцы этого большого оазиса были зависимы от племени Ḳedar, который имел контроль над Северной Аравией (Пальмировым). Королева и жрица Адуммату, Теэлхуну и её лейтенант Шаза’иль, король Ариби, укрылись здесь; последний после спора с королевой бежал во внутреннюю пустыню, но был помилован Ассархаддоном, преемником Сеннахириба, который признал его начальником всего Ḳedar. Ḵhaza’il умер в 675 г. до н. э., а его сын Уайит (Ята) преуспел в нём, отдав дань памяти ассирийскому царю, который отправил обратно дочь Теэлхуну Табуа в Ḵhaza’il в качестве королевы и жрицы. В 676 г. Б. С. Ассархаддон совершил экспедицию против Базу (Буз) и Ḵhazu (Ḵhazō) в депрессии Вади Сиршана. Когда Шамаш-шум-укин. царь Вавилонский, восстал против Ассурбанипала, Ḳedar под Уайтом начал военные действия против него и разграбил западные границы страны между Шама и Эдом, но был возвращен в пустыню; когда они снова разграбили ассирийские провинции, они были вынуждены бежать в Лавран, а царь Уайт, изгнанный своими подданными, которые были в ярости от опустошения своих земель во время кампании, были захвачены и привезены в Нинивех. Набайати и едар, поселившиеся в Пальмирове и к югу от Дамаска, и Джарар в южной долине Сирхан были также подчинены ассирийскими войсками, пришедшими из Дамаска, а вспомогательный отряд, сражавшийся в Вавилоне на стороне вавилонского царя, был полностью разрушен после захвата этой столицы. Ариби и племена Набаяти и Едара снова признали ассирийский сюзеренитет. Около 580 B.C. упоминается, что Ḳedar был подчинен Вавилону. В течение ассирийского периода были предприняты решительные усилия по восстановлению порядка в Аравии, но в целом это была невыполнимая задача. Самое главное, что могло быть достигнуто, заключалось в защите важных торговых путей и наказании рационов, осуществляемых независимыми или мятежными племенами. Если название «королей» часто появляется в ассирийских записях, это название едва ли означало больше, чем местный вождь или шейх, и гораздо позже, когда эти арабские вожди совершают действительно царственную власть. Итак, «цари Аравийские и все цари арабы, живущие в пустыне», о которых Иеремия xxv, 23 f. предсказывает разрушение, являются начальниками кочевников. Короли Аравии являются начальниками поселений, например. жители оазиса Буза в депрессии Вади Сиршана. Некоторые из этих поселений занимают нео-вавилонские цари, например. Тайма, который был занят Набонидом (от 552 до 545 г. до н. э.). Несколько лет спустя (539 г. до н. э.) арабские воины помогли царю Киру II принять Вавилонию (Xenophon, Cyropaedia, vii, 4, 16, v, 13). Когда Ближний Восток был присоединен к империи Ахеменидов, арабы снова снабжали верблюжьих войск Великому Королю Персии, например. к Xerxes (Herodotus, vii, 86), но иногда арабы также присоединились к королям Малой Азии в их борьбе против Персии; например, их царь Арагдес (или Марагдес, Шариджа?) был конфедератом Крезуса (Xenophon, Cyropaedia, ii, I, 5). «Царь арабов», упомянутый в Геродоте (iii, 4), может быть королем Liḥyānites (Laianitai of Agatharchides, последний оккупировал Северный Ḥjjjz, т. Е. Колонию Минаев, известных как Мушран («граница» ") В земле Мадиам, с центром Агра-Хегры, между 500 и 300 г. до н. э., и за ним последовали набатейцы. Когда Александр Великий завоевал Ахаменидскую империю, он также покорил Аравию по Ливи (xvv 9) и Плинию (Nat. Hist. Xii, 62). Теперь арабы должны были поставлять одежду и оружие греческой армии, и они участвовали в военных действиях, напр. в защиту Газы (Арриан, Анабасис, ii, 25, 4, Куртиус Руфус, Мемориалы, iv, 6, 30) и в битве при Рафии (217 г. до н. э.) на стороне Антиоха III. Хотя западная часть Аравии была оккупирована Птолемеем после смерти Александра, большинство арабов присоединилось к Антиоху (Polybius, v, 71); по-видимому, эти арабы являются предшественниками набатейцев. Арабские колонии, созданные у подножья Ливана и в Сирии, в основном служили трафиком на великом коммерческом маршруте Петра-Дамаск-Месопотамия (Плиний, Nat. Hist., Vi, 142; Страбон, xvi, 749, 755, 756), поскольку кочевники-арабы (Αραβες Σκηνῖται) также были разрешены Тигранами с этой целью (Плутарх, Лукулл, 21; Плиний, Нат. Hist., vi, 142). В митридатской войне арабы сражались вместе с римлянами, но в сирийской войне они преследовали римскую армию под Помпеем и были побеждены им. Арабы служили с Кассием (53 г. до н. э.) и Крассом против парфян. Римская политика завоевания арабов как союзников и вспомогательных сил против их собственных родственников в Аравийско-сирийской пустыне и против парфян была продолжена и распространена восточно-римскими императорами. Аравийско-сирийская пограничная граница находилась под властью Гассанидов [qv] в качестве филархов, равно как и пограничная земля Евфрата в Южной Вавилонии (аль-Ḥīra), которая оставалась под властью Лахмидов [qv] до 602 г. Тем временем арабы даже проникли в IV веке А. Д. на юг Аравии, по-видимому, в связи с верховой ездой и движением по дороге «благовоний». Они упоминаются в сабейских надписях как А’раб и образуют значительную часть населения, а также популяцию оседлых предков. Их важность подчеркивается упоминанием этих A’rāb в названии и стиле сабейского правителя. Но эта политическая позиция не помешала их родственникам в Северо-Западной Аравии вступить в военные споры с южноаравий-скими королями. Король Амр аль-Ḳays b. «Амр осадил Наджрана, который принадлежал королю Шаммару Юршу, и, возможно, это был Амр аль-Кайз, который положил конец преобладающему влиянию Южной Аравии в регионе» Айр «и» Южный Ḥidjāz ". В начале четвёртого века вышеупомянутый Амр аль-Ḳays b. «Противник, которому удалось завоевать власть над племенами Асада и Низара и назвал себя» царем всех арабов ", поставил в распоряжение римлян отряд арабской конницы. Этот факт четко изложен в набатейской надписи аль-Намара от 328 А. Д. С конца четвёртого века нашей эры в течение примерно ста лет князья семьи Даджаима, вожди племени Бану-Ṣāliḥ, были вассалами Византийской империи на сирийской границе и содержали там территории, которые постепенно уступали Гассаниды во второй половине пятого века нашей эры. К сожалению, мы не очень много узнаем о них из арабских источников. Примерно в середине IV в. Н.э., племя Кинды, которое после долгой борьбы с Шарамутом, которому оно было хуже, должно было покинуть Яман и мигрировало в страну Маадд, где она поселилась в Гамре Ḏhī Kinda в юго-западном углу Надьда, в двухдневном путешествии от Макки. Хотя лидеры Кинды, как цари племен Рабиа и Мухар, возможно, оказали определённое влияние на племена бедуинов в Надиде с того времени, когда они поселились там, настоящее королевство Кинда, управляющее коалицией арабских племен в тесном связь с Сиемьяритской Силой в Ямане, на самом деле начинается с Юджира Акила аль-Мурара. Традиция Ямани гласит, что он был назначен царем Маадда, когда Тубба ибн Кариб вторгся в аль-Ира, но, возможно, нападения, направленные против Персии или её вассалов в Аль-Шире, были сделаны Киндитами, поддерживаемыми кимма-ритами. Далее говорится, что Юджр совершил военные экспедиции с племенами Рабиа аль-Бахрейна и во главе Бану Бакра атаковал границы Лахмидов, лишив их имущества в стране Бакр, так что Юджр называется " Король арабов в Надиде и пригра-ничные земли Аль-Ира ". Его владычество, вероятно, составляло большую часть Центральной Аравии, включая аль-Ямаму, и он умер после долгого и успешного царствования; он был похоронен в Бане на дороге между Маккой и Аль-Бахрой к югу от Вади-эль-Руммы. После его смерти около 478 г. до н. э., племя Рабиа отрицало "Амр аль-Маюр, сына Юджра, владыче-ство его отца; мы находим теперь племя Рабиа под руководством Кулайба Ваиля, лидера Бану Таглиба, и в войне с киммари-тами, которые поддерживали "Амр б. Ḥudjr. Кулейб, а также «Амр» были убиты в этой борьбе за последнее десятилетие пятого века (около 490 г.н. э.). С Аль-Шаритом ибн-Амаром династия Кинда достигла своей величайшей силы. Он известен византийским историкам как Аретам, начальником сарацин, и заключил союз с римлянами, направленный против Персии и лахмидов аль-Ширы. В борьбе и экспедициях против последнего племена Бакр и Тахлиб сыграли самую важную роль (около 503 г.). Во всяком случае аль-Хариту удалось объединить племена Надьда в великое царство и вторгся на Римскую, а также на персидскую территорию. Утверждение о том, что аль-Шарит подчинил Сирию и царей Гаснанидов, может быть преувеличением. Мир 502 года А. Д. положил конец войне против римлян, а в следующем году (503 А. Д.) войска аль-Харита напали на аль-Ширу, несомненно, с согласия и помощи римлян. Аль-Хэрит стал хозяином всех арабов в Аль-Ира (503—506 гг. Н.э.), а Лахмид аль-Мундхир, который не получил никакой помощи от своего сюзерена, персидского царя Юбада, подчинился аль-Хариту и женился на его дочь Хинда. Однако господство лахмидской страны не было полным; согласно южноаравийской традиции, по соглашению между Шубадом и Аль-Харитом, Евфрат или канал аль-Хара вблизи Тигра недалеко от Багдада были закреплены как северная граница территории аль-Харита, и, как сказано, , после того, как царь Ануширван восстановил аль-Мундхир к власти в Аль-Шире, аль-Харит сохранил то, что было на другой стороне «реки Аль-Савад», до 527-28 г. н. э. Таким образом, междуцарствие Киндита в аль-Шире может иметь продолжалось некоторое время между 525 и 528 годами нашей эры, когда Персидская империя была ослаблена движением Маздакита. Кажется, что аль-Харит в течение некоторого времени даже правил ¶ над ал-Ира до «Умана», возможно, как феофил персидского царя Ḳubādh. После падения Маздакитян аль-Шариф должен был бежать; он потерял все свое имущество, а 48 членов его семьи были убиты аль-Мундхиром. Тем не менее он мог снова обратиться к римлянам и даже был назначен филархом арабов на стороне Восточно-Римской империи. В 528 году А. Д., дату его смерти, он упоминается в этом положении византийскими источниками. С его смертью завершился второй кульминат силы Киндита в Аравии. Аль-Харит разделил свое владычество, включая всех Надидов, великих частей аль-Ḥиджза, аль-Башрайна и аль-Ямамы, между его сыновьями, которые были назначены начальниками над племенами Маадда. Его старший сын Луджр, который имел определённое превосходство над всем королевством Кинда, был убит в результате восстания колена Асада. Между Шурайбилем и Саламой, управляя племенами Рабиа и Тамима и обладая восточной половиной царства Кинды, возникла разногласия по поводу разделения власти после смерти их отца, а Шурабиль был убит в битве при аль-Кулабе (a между аль-Куфа и аль-Бахра) через несколько лет после 530 года нашей эры; весьма вероятно, что эта разногласия была вызвана или вызвана интригами аль-Мундхира, которых Бану Таглиб, а также Бакр присоединились после изгнания победоносной Саламы. Мадикариб, глава «Айяны», сошел с ума или упал в битве при Уваре, а пятый сын Юджр, «Абдалла», который правил племенем Рабиа «Абд аль-Ḳays» в Аль-Башране, не упоминается в дальнейшем. Итак, царство семьи Юджир Акиль аль-Мурар сломалось, и Кинда, или значительная часть из них, мигрировали в Шарамут, где они поселились около 543 г. до н. э., согласно сабейской надписи у плотины Мариба. Сын Ḥudjr, знаменитый поэт Имра' аль-Ḳays, тщетно пытался вернуть силу своего отца с помощью византийского императора и умер в Анджаре, возможно, до 554 года н. э. двоюродный брат Имра-аль-Ḳays, ibays ibn Salama, глава Kinda и Ma’add, возможно, идентичен с Кайсосом (Κάϊσος), который получил от Императора губернаторство Палестины и победил Лахмида аль-Мундхира b. аль-Нуман, который умер в 554 году А. Д. Споры и борьба между кочевыми племенами в Аравии перечислены под известным «Айяма аль-Арабом», а экспедиция в Шайбар в 567 году А. Д. упоминается в арабской надписи Ḥarrān (датирована 568 г. до н. э.). То, что существовали «короли» отдельных племен вместе с упомянутыми здесь, подтверждается набатейской надписью, найденной в Умм-эль-Ḏjimāl и датируемой примерно 250 г. до н. Э., В которой упоминается король Тануха. Библиография О. Блау, Arabien im sechsten Jahrhundert, ZDMG, 1869, 579 ff. E. Glaser, Skizze der Geschichte und Geographic Arabiens, ii, Berlin 1890, 232 ff. idem, Цвай Иншрифтен über den Dammbruch von Mārib, MVAG 1897, 55 М. Хартманн, Die Arabische Frage Der islamische Orient ii, Leipzig 1909, 479 ff. F. Hommel, Ethnologie und Geographie des alten Orients, (Handbuch der klassischen Altertumswissenschaft von W. Otto, III. Abtl. I, Teil, Bd. I, Munich 1926), 550, 578 и далее. E. Mittwoch, Proelia Arabum paganorum (Диссертация, Берлин, 1899). Б. Мориц, Der Sinaikultus в heidnischer Zeit, Preuss. Акад. д. Wissensch. Аб. Neue Folge XVI, Берлин 1917, 8, 50-53. Де Лейси О’Лири, Аравия до Мухаммеда, Лондон, 1927, 52. А. Мусил, Северный Гегаз, Нью-Йорк, 1927, 288—291 Арабия Десерта, Нью-Йорк, 1927, 477—497 Северный Негд, Нью-Йорк, 1928, 224 и далее. Th. Nöldeke, Die Ghassânischen Fürsten aus dem Hause Gafna’s Abh. Akad., Berlin 1887. Gunnar Olinder, The Kings of Kinda или семья Акиль аль-Мурар, Lunds Universitets Arskrift, Lund 1927, 32 сл., 45 сл. Г. Ротштейн, Династия Lahmiden в Аль-Хира, Берлин, 1899. Г. Винклера, история Вавилонии и Ассирии, Лейпциг, 1892, I, 94, 265-7, 286-8 Выдержка из истории Ближнего Востока, Лейпциг 1905, 70-3 Т. Ройсмари. в журнале Общества восточных исследований, 1932, 1-37 (клинописные данные) И. Рабинович, в журнале «Ближневосточные исследования», xv. (1956) 1-9 У. Ф. Олбрайт, Библейское племя Масса и некоторые сородичи, Studi Orientalistici in onor di G. Levi della Vida, i, 1-14 J. Starcky, Palmyre (L’Orient ancien, иллюстрация № 7, Париж, 1952), 36 примечание 14, 67, 88 С. Смит, События в Аравии в, шестом веке A.D., BSOAS, xvi, 1954, 425-68 M. Guidi, Storia e Cultura degli Arabi, Флоренция 1951 W. Caskel, Открытия в Аравии, Рабочая группа по исследованию состояния Северного Рейна-Вестфалии, Hft. 30, 1954. (А. Громанн)
Если расширение арабов рассматривается как непрерывный процесс, некоторые постоянные признаки могут быть обнаружены в эмиграции крупных или небольших кочевых групп; это может быть военное, с помощью службы в иностранных армиях или в их собственной армии, которая отправилась на завоевание; или путем создания торговых колоний. Помимо этого случая, степень эмиграции частично зависит от конкретных совпадений, отчасти от повторяющегося, но неисчислимого фактора, увеличения давления населения в Аравии. Это связано с упадком культивирования (в Южной Аравии также промышленности) и торговли караванами (в исламские времена, таким образом, паломнического движения); наблюдается соответствующее увеличение численности кочевого населения. Расширению предшествовала иммиграция в центральные части полуострова, которые были редко заняты более ранним населением. Этому способствовало укрощение верблюда во второй половине второго тысячелетия до н. э. Не исключено также, что оккупация Южной Аравии состоялась раньше, чтобы судить по филологическим, этнологическим и археологическим свидетельствам. Предшественниками этих иммигрантов в Южную Аравию были, по-видимому, торговцы, которые следовали древним торговым путям в страну ладана и мирру. Чуть позже арабы начали расширяться на Севере, сначала в направлении Синая и Трансиордана. Свидетельства надписей показывают, что в 853 году они находились на севере сирийской пустыни, затем по обеим краям Плодородного Полумесяца; они были верблюдами, обитателями оазиса, торговцами. Это стало главной целью арабской экспансии. Однако он не остался единственным, поскольку эмиграция сабейцев в Эфиопию (около 400?) Показывает. Это зависит от силы различных государств плодородного полумесяца ли это иммиграция Может быть Карашками в виде колонизации, и на границах, в полукочевой жизни, или это привело к затоплению культивируемой страны кочевников. В I веке Б. С. кочевники (Scenites) на тротуаре Евфрата пересекли границу пахотной земли, до линии Apamaea-Тапсак, в то время как в Ḏjazīra Они блуждали, как до границы страны пахотного ¶ к югу от Ḵhābūr и Синджар. Набатейцы, которые расширялись в том же столетии, на севере до Лаврана, на юге до N.-W. Аравия. Включение сирийской части Набатейского царства в 105 г. н. э. и отказ от римской сферы, представляющей интерес в N.-W. Аравия спустя шестьдесят лет потрясла безопасность этих стран. Однако невозможно понять, каковы были последствия вторжений «сарацин» на западе и Ṭayyi, которые поселились в центральных горных хребтах Северной Аравии (аль-Джабал). Иными словами, вступление двух племен в степь, лежащее между Нижним Евфратом и Песчаной пустыней, возникло у Ардашира I, первого Сасанида (д.241). Это были Танух и Асад (2), которые прибыли из Восточной Аравии; за ними последовали Низар из Средней и Западной Аравии. Низар, за исключением Ияда, был поглощен населением границ Евфрата; Танух и Асад, с другой стороны, продолжили свои странствия, Танух, по большей части, в Северную Сирию и Асад на юг от Лаврана. С 4-го века эти страны увидели также появление племен из Западной Аравии. В то же время рецессия в торговле благовониями (с 3-го века?) И её вымирание (не позднее 5-го века) привели к бедуинизации части населения Южной Аравии. Группы таких племен, участвовавшие в военных экспедициях королей Ḥимярит, достигли района Наджран, а также Центральной Аравии (например, Кинда). Весь шестой век мы можем наблюдать наступление на север, сначала продвигаясь походами царей Кинды; его путь лежал вдоль северного «Ари-Ṭuway» до степи на нижнем Евфрате (Бакр, Тамим), от Биши до Вади-аль-Румы («Амир»), от страны к северу от Медины в направлении Пальмиры (Бахра, Калб) , Таглиб, живший ранее на низшем Евфрате, двинулся вверх по течению и обосновался в начале ислама в Ḏjazīra к северу от Синджара. Расширение в начале ислама произошло в первую очередь путем призыва в армию и вспомогательные войска, которые были отправлены Мединой в Евфрат, в Трансиорданию и в южную Палестину, а затем завоевали Аль-Иру, Сирию и Аль-Джазиру; позже через участие в кампаниях, которые привели через Персидский залив или из гарнизонных городов Куфа и Бахра, в Иран, из Дамаска в Египет, Северную Африку и Испанию. Это произошло далее путем перемещения племен из Трансиордании в Палестину (на севере 'Амила и Юдхама, на юге Лахма); эмиграция частей Бали и Шухайны из Ḥиджаза в Египет; через непрерывное проникновение семей и групп в гарнизонные города и Ḏjazīra; и путем переселения жителей Куфы и Бахры в Шурасан. С зачислением 400 семей Сулейм и других западноарабских Ḳaysites в качестве колонистов для Нижнего Египта последовало спонтанно в три раза больше их числа, первый период расширения в исламские времена заканчивается. Занавес между Плодородным Полумесяцем и Аравией снова падает. Прошло немало времени до того, что население Аравии, понесенное эмиграцией во время и после кампаний завоеваний, снова стало хорошим. Первое новое движение привело от ¶jabal к северо-востоку: до середины 9-го века Асад (1) начал продвигаться по дороге паломников в Куфе, а Ṭayyi последовал за ними по пятам. Во второй половине 10-го столетия ссоры под Бувейсидами позволили Асаду проникнуть в обрабатываемую землю; часть из них бродила по Ḵhūzistān, где уже до ислама был образован небольшой арабский остров (Tamīm). Между тем кампании Ḳarmaṭians Восточной Аравии в «Ири» (311-25 / 923-37), Сирию и Египет (353-68 / 964-78 / 9) привели к новым волнам миграции на север: Ḵhafādja ('Uḳayl) переместился из Восточной Аравии в степь на нижнем Евфрате, а затем в 11 веке Мунтафи (также «Уйайль»). Их место в Восточной Аравии было заполнено племенами, которые иммигрировали из «Умана»; часть из них слишком позже перешла к «Ири». Некоторые Ṭayyi обосновались в южной Трансиордании, а затем приобрели господство над более старыми иммигрантами одного и того же племени в Палестине. Поток племен из Южной Палестины в Египет, начавшийся в ранние исламские времена, начался снова в середине 11-го века (по приказу правительства), пока в позднем средневековье он не был остановлен движением в противоположном направлении. Начиная с конца XII века, из южного Шиджаза над Синаем в Египет и, в частности, в Трансиорданию, просачивается струйка Юдхама, пока в 17 веке этот источник не высохнет. За ними следует Бали. Наконец, начиная с конца 15-го века группы племени парий Гутайма проникают в те же районы с территории к востоку от Шайбара. Между тем в Ḏjabal началось новое расширение. Примерно в 1200 году на севере между Трансиорданией и Ириной, Бану-Ламом (также из Ṭayyi') на юге между Мединой и Хасимом появилась Газия (Ṭayyi'). С 15-го века Газияя расположилась лагерем на Евфрате, но не пересекала её навсегда до 1800 года. Бану-лам проник в конце 15-го века на северную границу Шидзя, но был оттолкнут Оттоманами и после их древний маршрут повернулся в середине XVI века на восток, а затем на нижний Тигр и Ḵhūzistān. Последняя великая эмиграция — Шаммар и Аназа — началась в том же районе. В конце XVII века Шаммар произошел от Джаджала до границы с Ириной. "Аназа (территория которой до этого времени была от Мадаин-Ṣāliḥ до Ḳasīm) проникала одновременно, в сопровождении Бану-Шахра, в Трансиорданию. В 18-ом столетии «Аназа», выход из S.-W. и С.-Э., заняли сирийскую пустыню. В разгар этого движения вспыхнули кампании ваххабитов. В девяностые годы Шаммар-Йярба покинул свою родину, занятую ваххабитами, и отправился в Евфрат. В начале 1802 года они пересекли его с согласия правительства и вскоре втащили в Ḏjazīra до края гор Малой Азии. Другие части «Аназы» достигли Сирийской пустыни вместе с войсками ваххаби или в ходе полета от своих налогоплательщиков. В результате прогресса сельского хозяйства в Северной Аравии с 1911 года и эксплуатации нефтяных ресурсов за последние два десятилетия расширение арабов прекратилось на данный момент. Следует ещё упомянуть некоторые особенности расширения, которые невозможно было вписать в эту статью: поселение на иранском побережье Персидского залива (имевшее доисламские антецеденты); основание торговых колоний на побережье и острова Индийского океана с раннего и позднего средневековья: Малабар, Мадагаскар, Восточная Африка (Пета-Килва, с антецедентами в древнем южноаравийском периоде); более поздняя колониальная политика «Умана»; непрерывная эмиграция из Ḥaḍramawt, которая в XIX веке была главным образом, но не исключительно, направлена в сторону Индонезии (наемников в Ḥaydarābād); и проникновение в Верхний Египет через Красное море. (В. Каскель)
Арабское завоевание Ирана принесло часть арабского народа в эту страну. По-видимому, в поселении есть два отдельных события. (1) Иммиграция с противоположного арабского побережья на южное побережье Ирана вдоль Персидского залива. Арабы также распространились в юго-восточном направлении вдоль побережья от устья Евфрата и Тигра. По-видимому, арабские поселения можно найти здесь уже в доисламские времена (см. А. Кристенсен: L’Iran sous les Sassanides 2, 87, 128). Число арабов значительно возросло здесь в ранние исламские времена; есть, например, явное упоминание в качестве поселенцев «Абд аль-ких» с побережья Умана (аль-Баладхури, 386, 392, аль-Илахри, 142, Ибн аль-Атрир (Була), iii, 49). С этого момента арабские поселения оставались вдоль побережья и в некоторых местах на внутренних островах (например, в Махане, в районе Бардир, 985 г. н. э.: аль-Маддиси, iii, 462) до по крайней мере времен монголов (Б. Спайлер: Die Mongolen в Иране, 2 Лейпциг 1955, 142, 149 ф., 164). Представляется разумным предположить, что существует связь между этими поселениями и сегодняшними днями в связи с продолжающейся миграцией арабов через Персидский залив и из Бахра. (2) Был второй приток арабских поселенцев в Иран из Месопотамии. В VII веке арабские колонии образовались в нескольких городах, таких как Кашан, Хамадан и Ифафан; Ḳumm стал преимущественно арабским (и шиитским) городом и оставался таким в течение значительного времени (аль-Баладхури, 314, 403, 410, 426, Наршахи (Шефер), 52, Ибн аль-Асир (Būlāḳ), v, 15; Е. Г. Браун, Учёт редкой мс. Истории Иффана, Хертфорда, 1901, 27 [offprint от JRAS, 1901], Б. Спайлер: Иран [см. Библ.] 179). Число арабских поселенцев в Аджхарбайджане (аль-Балазури, 328, 331, …) по-видимому, намного меньше. Однако Ḵhurāsān оставался главной целью во всех этих миграциях. Фактическое урегулирование было частично осуществлено большими группами: есть сообщения о 25 000 из Бахра и равное число от Куфы, которые прибыли в 52/672; другая партия достигла страны в 683. На основе этого количества мужчин, способных нести оружие (50 000), и ввиду строгости вербовки, Дж. Вельхаузен (см. Библ.) оценивает число арабских поселенцев в начале 8-го века в 200 000. Они жили не только в городах, где в некоторых случаях кварталы были сданы в распоряжение после завоевания, но были разбросаны по всей стране, например, в оазисе Марва, где они приобрели имущество и приспособились к диханьям, образ жизни. Географические контуры Юрасана очень хорошо подходили арабам: они могли легко путешествовать по большим равнинам и степям, хотя они были несколько более неудобными, чем туземцы, как при пересечении рек, так и в горах (см. Бартольд, Туркестан, 182). ¶ Основное тело арабов в Шурасане произошло от Бары. Из племен, поселившихся там, Ḳays (особенно в VIII веке: аль-Ṭabarī, ii 1929) были в большинстве на западе, тогда как Тамим и Бакр были смешаны на востоке и в Систане; таким образом, результат межплеменной вражды был разнообразным. Ибн аль-Атрир (Būlāḳ, v, 6) излагает их число на 715 следующим образом: Baṣrans 9,000, Bakr 7,000, Tamīm 10,000, "Abd al-Ḳs 4,000, Azd 10,000, Kūfans 7,000 (= 47 000, что почти точно совпадает с вышеупомянутым номер для Куфана и Баранса); кроме того, в общей сложности было 7 000 мавалий этих племен. (В этом списке люди из Бахры и из Куфы должны стоять за элементы из двух городов, которые не могли быть учтены среди упомянутых племен). Племенные дивизии, действующие в Бахра, были переданы в Шуразан. С одной стороны были Рабиа (= Бакр и Абд аль-Ḳays) и Яманитский Азд (который прибыл позже), а с другой — Тамим и Ḳays (все вместе называемые «Мухар»), которые были очень полезны для своих спуск [ср. статьи об этих]. Кровавая битва между ними началась в связи с великой гражданской войной для халифата в 683 году; статическая война бушевала вне Харата в течение одного года, 64-5 / 684-5 между Бакром и Тамимом (аль-Шабари, II, 490-6), что в конечном итоге закончилось из-за внутренних разногласий между Тамимом. Несмотря на то, что нейтральный Ḳurayshite стал губернатором в 74 / 693-4, боевые действия продолжались до 81/700 (аль-Шабари, II, 859-62). Отношение губернатора часто делало разницу между победой и поражением, и его отношение, в свою очередь, в значительной степени зависело от партийных подразделений на западе (Сирия и Месопотамия). В 85-6 / 704-5 господство Азда и Рабиа было временно проверено сменой губернаторов. Ḳutayba b. Мусульманин, завоеватель Transoxania, который не был связан ни с одной из влиятельных групп по происхождению, пытался оставаться нейтральным. Именно благодаря ему арабы имели возможность распространиться на Самарканд, Бухару и Шваризм, часто переходя в специально очищенные кварталы (аль-Баладхури, 410, 421, аль-Шабари, II, 156, Ибн аль-Атрр (Būlāḳ), iii, 194; Наршахи, 52). После его смерти Азд возобновил власть при Язиде II до тех пор, пока Тамим не захватил власть в 720 году. Несогласие последнего и из-за этого привело к тому, что власть Омейяда в Шуране оказалась такой дурной, что даже непредвиденный губернатор Нарр б. Сайяр не смог найти способ разрешить споры противоположных групп после 744 года. Революция Аббасидов, вызванная в основном поведением арабов, прошла мимо них. Его победа в 748-50 годах привела к новым условиям для арабов на востоке. Несколько арабов, конечно же, вступили в дружеские отношения с иранцами вскоре после завоевания Шурасана. Некоторые из марзбанов и дихансов быстро пришли к соглашению с арабским правлением, и арабы часто принимали участие в культурной жизни иранцев (особенно в празднованиях наруз и михрагана, так же, как и в Египте по случаю коптских праздников). Были смешанные браки (прямо упоминались только в тех случаях, когда речь шла о более видных лицах, но ещё более вероятно, что они имели место среди обычных людей), а потомки таких союзов в Иране, несомненно, были склонны присоединяться к исла-мским иранцы. Кроме того, были случаи арабов (как, например, Муса б. "Абд Аллах б. Ḵhāzim в Тирмиде), которые поссорились с правительством и политически объединились с туземцами. Кроме того, со времен «Умар II 717-20» среди некоторых арабов (таких, как Ḥārith b. Suraydj) наблюдалось растущее религиозное сознание, которое требовало — с ростом равного отношения к иранским мусульманам (см. Wellhausen, ). Следовательно, многие попытки прийти к разумному решению вопроса о личных и земельных налогах, в которых обратились иранцы, были обеспокоены. В любом случае создается впечатление, что племенное чувство все больше и больше заменяется новой, преимущественно религиозной, группировкой примерно с 720 года, когда начался новый процесс ассимиляции, который стал важным для общего чувства панарабского единства , С этого момента политические события больше не могут быть объяснены как вывод их главной весны из племенной вражды. Из-за этого политика Омейядов, которая была построена на племенной структуре, была обречена, а будущее принадлежало «Аббасидскому движению» (а также к «Алидам, связанным с первым в начале»), которые работали на другой основе , Сотру-дничество между арабами, которые часто принимали ведущее участие в движении «Аббасид», с одной стороны, и иранцы — с другой, шли гладко — по крайней мере, до падения Омейядов (и не было большого трения на национальной основе впоследствии). Отсюда победа 746-50 лет: в то время большая часть арабов в армии Абу Муслима говорила на персидском языке (аль-Шабари, III, 51, 64). Однако были арабы, которые не принимали участия в этом процессе ассимиляции. Большая часть из них была вытеснена из Шурасана в ходе кампании «Аббасид». Остальные поселенцы, к которым иранцы проявляли больше неприязни, политически (то есть как арабы) имели мало значения. Племенная война теперь полностью прекратилась, хотя некоторые племена все ещё упоминаются в X веке (см. Приведенные ниже источники). Ассимиляция продолжалась, однако, без перерыва, так что многие арабы в конечном итоге полностью слились с иранцами: быстрее, конечно, где они жили изолированно от своих имений (как, например, в оазисе Марва). Необходимо также учитывать дальнейшее распределение арабского элемента по всей стране в период «Аббасидов» и дальнейшую иммиграцию с запада. Следовательно, были места, которые были частично арабским населением уже в 11 и 12 веке, хотя постепенное снижение их численности уже узнаваемо в X веке. Подробные утверждения относительно этого довольно редки: сравнитесь для Ифафана: аль-Яюби, Булдан, 274, для разных мест в Шурасане, там же, 294; аль-Илахри 322/323, Ибн Ḥawḳal 2, 499; al-Maḳdisī, 292, 303; для Kāshān: Ḥudūd al-Alam, 133, и там же. 104, 108, 216 (Ḏjūzdjān); аль-Ḏjāḥiẓ, Tria opuscula, (van Vloten), 40; Aghānī 1, xiv, 102, xvii, 69; Ḏjuwaynī, ii, 46, (читать manzilgāh-i’Arab); С. А. Волин, К истории средних арабов, (в Трудах второй сессии ассоциации арабистов, М. и Л. 1941), 124; B. Spuler, Iran, 250. Семейные истории в Ибн-аль-Балхи, Фарс-нама, xix f. = 116 f., И Ḳummī, Ta’rīkh-i Ḳumm (Tihrānī), 266—305 (семья аль-Ашари) являются наиболее освежающими для постепенной ассимиляции арабских семей гражданских служащих в персидский народ. Библиография A. v. Kremer, Culturgeschichte des Orients, Vienna 1875-7 (особенно ii, 143) J. Wellhausen, Das arabische Reich und sein Sturz, Берлин, 1902, особенно 247—352 В. Бартольд, Туркестан, индекс idem K история оуршения Туркестана, Санкт-Петербург 1914, III f., 126 P. Schwarz, Iran, viii, 1181-5 (Adharbaydjān) B. Spuler: Иран в ¶ früh-islamischer Zeit, Wiesbaden 1952, 20-45, 247 50, 335 f. и индекс. (Б. Спайлер) , приложение // арабы в центральной Азии в настоящее время Происхождение арабов, живущих в настоящее время в Центральной Азии, и, по-видимому, также в афганском тюркистане (где они говорят на персидском языке: Императорский газетчик Индии, V, Оксфорд 1908, 68, без определённого упоминания мест) не может (или не все же) исправлены с уверенностью. Согласно их собственной традиции, они были привезены туда Тимуром, и они упоминают район Анджуи в афганистане и близлежащий Ача (в пригороде Мазари-Шарифа) как место их первоначального поселения, а Ḳarshī, Bukhārā и Ḥiṣār как места, через которые они прошли. Однако в источниках, касающихся его жизни, нет упоминания о возвращении арабов Тимура, а также не может быть идентифицирован его зять, Мир Шайдар, который часто упоминается в устной традиции. С другой стороны, есть доказательства того, что жители Марва были пересажены в Бухару, а жители Балха, Шабурргана и Андхуя в долину Зарафшана в 1513 году («Убайд Аллах», Зубдат аль-Атар, в Зап. Победонос Отделения, XV, 202 f.). Кроме того, мы знаем, что миграция «арабов» по-прежнему возможна в первой половине XVI века между (персидским) «Ирак», с одной стороны, и районами Бухара, Самарканда и долины Кашка Дарьи — с другой ("Абд Аллах б. Мухаммад аль-Марварид: Тарассул, цитируемый Волином 121-3, а также HR Roemer, Staatsschreiben der Timuridenzeit, Wiesbaden 1952, 94 f., 177, с ). Таким образом, кажется, что арабы, живущие сегодня в Центральной Азии, не являются непосредственными потомками иммигрантов раннего исламского времени (см. Выше iii), хотя необходимо предусмотреть возможность объединения с этими поселенцами, которые уже были иринизированы в 11 и 12 вв. В 16-ом столетии среднеазиатские арабы находились под угрозой, которая собирала налоги для правительства; они были в общем известны как кочевники (а’раб) (в дополнение к вышеупомянутому документу см. также сборник самарцев около 1530 года, опубликованный Волином 117-20). В XVII и XVIII веках информация об этих арабах отсутствует, но упоминается о них в начале XIX века, особенно в различных сообщениях о путешествиях (цитируется Волиным). Здесь мы должны различать два понятия: (1) Тесная группа, отмеченная строгой эндогамией, которая, однако, по своему внешнему виду практически не отличается от своих иранских соседей; они называют себя «арабами», но принимают язык страны, в которой они живут. В районе Самарканда есть группа таджиков и группа узбекских «арабов». Путешественники упоминают подобные группы «арабов» в Туркменистане, Шиве , Фаргана и гора Таджикистан. В XIX веке их число оценивалось в пределах от 50 до 60 000 человек, а Винников (см. Bibl.), 9, придерживается этих цифр (несмотря на результат переписи) в 1926 году. В XIX веке эти «арабы» все ещё находились под угрозой, но к этому времени он больше не выполнял фискальную функцию. Показатель, упомянутый в переписи 1926 года в Советском Союзе, составляет 28 978 человек, а в 1939 году — 21 793. Согласно этому, «арабов», которые уже говорили на языке своего района, все больше впитывались в узбекское или таджикское окружение, а их экономическое положение также похоже на их соседей. Однако, как и переживания матриархальной системы, в институте «обманывать» (особая связь между племянником и его дядей по материнской линии и брак первых двоюродных братьев), в котором по крайней мере одна треть этих «арабов» жила до революции. (Сравните М. О. Косвен, Аванкулат в Советской этнографии, 1948, № i). (2) От этих самозваных «арабов» (очевидно, в историческом смысле) мы должны различать группы, которые по-прежнему говорят по-арабски. Согласно вышеупомянутым документам, похоже, что это различие восходит к 16 веку. Это означало бы, что урегулирование этих арабов должно было произойти несколько поколений раньше, иначе могло бы быть (в случае кочевников) нет возможности частичной лингвистической ассимиляции. Советская перепись 1926 года дает цифру 4, 655 для этих арабов, которые можно разделить на диалектно разные племена Санини и Сабни. Они живут в основном в Узбекистане (2170 человек) и в Таджикистане (2, 274). В 1939 году жители арабского языка в Узбекистане насчитывали около 1750 человек. Похоже, что в российской переписи 1897 года, в которой упоминалось 1696 арабов, были учтены только арабские языки; однако некоторые сомнения по поводу этой цифры должны оставаться в связи с числами, упомянутыми в последующие годы. По-видимому, эта группа тоже находится в процессе усвоения её окружения. Язык этих арабов развился на месопотамском диалекте, но (как мальтийский) развился в самостоятельную ветвь арабского языка и раскололся на две части. Среднеазиатский арабский язык развивался p и č даже в чистых арабских словах, с другой стороны, он потерял th, dh и частично hamza. F часто исчезали, и ḳ часто становились g; ā обычно ĺ, u в личном суффиксе uh (u): ü. Стрессовые колебания; ассимиляция, инверсия и элиция. 2-й и 3-й лица. пл. сохраняйте их окончания (как в бедуинских диалектах). Один из двух диалектов разработал префикс mi — в несовершенное время (это соответствовало бы иранскому, или сирийскому и египетскому арабскому?). Durativus praesentis развивается под влиянием турецкого. Как и на кавказских языках (например, на древнегрузинском языке), прямой объект снова поднимается личным суффиксом в глаголе (см. ). «Kāna» часто используется в качестве вспомогательного глагола (первоначально с плюрифическим значением). Инфинитив регулярно заканчивается либо — aḥān, либо — ān. Номинация существительных почти полностью отсутствует; множественные числа заканчиваются in — īn / — āt (это также часто бывает в случае мужских существительных), в то время как разбитые множе-ственные числа встречаются редко. Арабские цифры были полностью заменены таджикскими. Статус Constructus сохраняется, но часто встречаются словосочетания индо-германского типа (Ḥaṭab mibīh, «wood-seller»). Обычный порядок слов: субъект, объект, предикат. Словарь в значительной степени семитский, опираясь на «Ири», а иногда и на полуостровный арабский. Библиография (а) Исторический: М. С. Андреев, в «Известиях Туркеста». otdela. Russk. геогр. ob-va, 1924, 126-37 Н. Бурыкина и М. Измайлова, Некоторые из них по языку арабов кишлака Джугары Бухарского округа и кишлака Дженьяу Кашкадарьинского района Узбекской ССР, Зап. Коллегии Востока, 1931, 527-49 С. Л. Волин, К истории средних арабских арабов, Труды второй съемок арабистов, Москва и Ленинград 1941, 111-26 И. Н. Винников, Арабы в СССР, Советская этнография, 1940, вып. iv, 3-22 Д. Н. Логофет, Бухарское ханство под русским протектором, i, 1910 Большая Советская ¶ Энциклопедия 2, ii, 598. (b) Язык: Бурыкина и Измайлова, как указано выше Г. В. Керетели, К характеристике языковой среднейазиатской армии, «Труды второй сессии ассоциации арабистов», М. и Л. 1941, 133-48 Идем, Материалы для изучения арабских диалектов Средней Азии, Зап. Институт востоковедения АН СССР, 1939, 254-83. (Не видел: Зарубин: Спирос народности СССР, Ленинград 1927, Н. Б. Архипов, Среднеазиатские республики 3, Ленинград 1930). (Б. Спайлер)
В конце 18/639 года арабская армия появилась на сиро-египетской границе и начала завоевание Египта. На 20-м Раби-II 20/9 апреля 641 года был подписан договор, который вырвал египетскую территорию или, точнее, автохтонное население из виза-нтийского господства. Александрия все ещё держалась и только сдалась восемнадцать месяцев спустя. В целом, операции дают представление о прогрессе, без сомнения, с энтузиазмом, но и тщательно спланированного наступления. Определённые папирусы этого периода приобретают особое значение. У нас есть заказы на подачу заявок на расквартирование и предоставление арабских войск, и мы узнаем, что расходы, понесенные деревнями, были переведены из налогов на следующий год. Из информации, предоставленной теми же документами, мы видим продвижение в страну хорошо оснащенной армии: бронированной кавалерии и пехоты в сопровождении флотилии для операций в Верхнем Египте. Для ремонта оружия были созданы команды кузнецов и оружейников. Эта информация основана на греческих текстах, некоторые из которых действительно сопровождаются переводом на арабский язык, но если инициирование подобных мер является обязанностью коптских гражданских администраторов, факт состоит в том, что арабские военные руководители были в полной мере осведомлены о них. Все это указывает на подготовку и дисциплину, и мы можем предположить, что элементы бедуинов не составляли основную часть арабской армии. 'Амр б. «Аль-А» полагался в основном на первое прибежище йеменского происхождения, почти все из племени «Акк», и из названий районов Фусаны видно, что большинство групп были йеменцами. С другой стороны, контингенты племен юдхама и лахма, которые были частью населения царства Гасанидов и оставались нейтральными в битве при Ярмуке, присоединились к армии Египта. Самая большая цифра, отмеченная численностью арабских воинов, составляет 15 000 человек; это, по-видимому, максимальная цифра, но не невозможная. После завоевания арабы остались в своих племенных группах: в этой связи названия районов Фуля снова раскрываются. Можно спросить, думали ли вначале арабы о чём-либо, кроме эксплуатации страны военными, которые образовали де-факто аристократию, которая не признавала в своих рядах какого-либо выходца из страны или не смешивалась с жителями, поскольку она была запрещено приобретать землю. Армия оккупации была распределена между Фулья, Александрией и различными посты, разбросанными по средиземноморскому побережью, на пустынных границах Дельты и на нубийских границах. Нам не хватает какой-либо критической основы для формирования оценки числа этих гарнизонов, которые были усилены, поскольку в 43/663 в Александрии было только 12 000 человек. В целях повышения их сплоченности эти элементы были организованы в племенах. Члены каждого племени были разделены на семь или десять секций, которые находились под контролем синдиката, который получил их зарплату, а также управлял пенсиями сирот под наблюдением ḳāḍī. Каждое утро чиновник посещал племена и регистрировал новые роды. В 109/727 году контролер финансов Египта установил важную часть племени Ḳays в регионе Бильбаис: цифра 3000, которую мы предоставляем, как представляется, включает женщин и детей. Эти нянеи, которые, будучи верблюдами, участвовали в движении по маршруту Фуля-Ḳulzum, вероятно, были подвергнуты военной службе, поскольку они были зарегистрированы в зарплатах. Эти подкрепления были в какой-то мере обусловлены первым восстанием коптов, которое произошло в 107—725 годах. Когда христианский историк Александрийской патриархии описывает это, он пишет: "Одно племя было расположено в восточной пустыне Египта, между Бильбаи и Юльцумом на побережье; это были мусульмане, которые были известны как арабы ". Этот способ выражения, по-видимому, предполагает, что коренные мусульмане, несомненно, меньшинство всего населения, были в то время более многочисленными, чем арабы. Эти арабы сохраняли на протяжении более двух столетий память о своем племени происхождения и в большинстве похоронных стел, на кладбищах в Асване и Фуляне, имя умершего обычно сопровождается этническим наименованием, обозначающим племя. Это был аристократический титул знати, а коптские новообращенные вначале были мусульманами второго сорта. Некоторые из последних стремились к дальнейшему, и судебный скандал, который имел место в 194-5 / 810-2, доказывает, что арабские племена по-прежнему достаточно сильны, чтобы обратиться в Багдад против решения хади о сомнительной целостности, которое давало коптам статус чистокровных арабов. Мы видим, что в течение 3/9 века фамилии, относящиеся к племенам, постепенно уступают фамилиям географического значения; здесь тоже погребальные стелы являются документами наибольшей ценности и снабжают нас топонимическими фамилиями. Мусульмане Фушна, в начале 3-го / 9-го века, должны были быть в основном автохтонными элементами, установленными во всех типах сидячих занятий, на государственной службе или в торговле; арабы, занятые подавлением восстаний в Дельте в течение предшествующего столетия, были затем удалены от военных рулонов в результате притока шурасани, а затем из тюрков и, вероятно, возобновили на родине основную оккупацию их предков, выращивание животного. Во всяком случае, с тех пор они не упоминаются в городах. Потомки бывших солдат, кроме того, приобрели землю: мы находим доказательство этого в том, что правительство требовало от них хараджа или земельного налога. Таким образом, они слились с коренным населением, которое в начале 3-го / 9-го века было в основном мусульманином; с другой стороны, арабский язык в большей степени использовался коптами. Большинство армейцев из турецкого фонда не могли провести никакого различия между подлинно автохтонными элементами и потомками арабских иммигрантов. Наконец, в 219/834 году в Дельте восстали группы племен Лахма и Сюдхама: их легко разогнали, и больше не упоминается их прав. Арабы вновь появляются, даже часто, в истории Египта: они оставались организованными в племенах, некоторые из которых сохранили свои кочевые привычки. Они были мобилизованы в качестве резервных войск в периоды кризисов, например, во время высадки крестоносцев в Дамиетте. Позднее правительства были обязаны периодически осуществлять свои полномочия против них, либо собирать налоги, либо подавлять бандитизм. В общем, эти вмешательства были кровавыми делами и были фактически карательными экспедициями. Наиболее важные события были установлены в поезде в результате временной миграции в 5-11летии Бану Хилала и Бану Сулейма до их разрушительного натиска в Северной Африке. Не следует забывать, что группа бедуинов с Аравийского полуострова пыталась сопротивляться продвижению французских войск в Верхнем Египте в 1799 году. Недавние переписи были неопределенными в крайнем случае: по оценкам, бедуины, разбросанные среди пустынь Египта, насчитывают около 50 000 человек. Библиография Ибн Абд аль-Хакам, Футуй Мирр, изд. Торри Kindi, Wulāt Miṣr, изд. Гость Maḳrīzī, Ḵhiṭaṭ, Būlāḳ ed. и Institut français ed. Ḳalḳashandī, Nihāyat al-'arab fī ma’rifat ḳabā'il al-'Arab Quatremčre, Mémoire sur les tribus arabes établies en Egypte, в Mémoires géographiques et historiques sur l’Egypte G. Wiet, Précis d’Histoire d’Egypte, II idem, Histoire de la Nation égyptienne, vol. IV Ибн Ийас. (Г. Вит)
Чрезвычайно сложно перечислить арабские элементы, которые начиная с 27/647 года вошли в Северную Африку. Wec принимает только с обычными оговорками первое число в 20 000 человек, представляя бойцов из Ḥидзэ, снабженных племенами и сгруппированных вокруг их вождей, подкрепленных контингентами, взятыми из армии Египта. Первые экспедиции были не более чем дальними рейдами, без каких-либо намерений поселиться в стране. Эта амбиция появляется с «Убба б». Нафи, который основал аль-Ḳayrawān [q.v.] в 50/670. Смерть этого начальника и оккупация аль-Ḳayrawān со стороны берберов привели к отправке новых контингентов. С тех пор каждый серьезный провал со стороны захватчиков, каждый рост берберов, каждый новый этап в трудной задаче завоевания, вызвал приход подкреплений. Под Омейядами элементы из джунда, отделенные от сирийских гарнизонов и составляющие полки, которые уже имели индивидуальный характер, заняли место бойцов, набранных в Аравии. Под «Аббасидами» боевики «шурасан» объединились с сирийцами или освободили их. Все эти элементы, живущие в группах, как на Востоке, были распределены между городами завоеванной территории. Как известно, их надменность как завоевателей, их требования и отсутствие дисциплины были источником самого серьезного смущения для правителей Истрийи, и аглабидские амиры, обязанные подчинить их с большим кровопролитием, нашли их работу на Сицилии. Наряду с бойцами, намеревающимися совершить первую оккупацию страны, арабский мир отправил гражданские элементы. Помимо губернаторов и их окружения, родственников и клиентов, были люди религиозного характера, которые со времен халифата "Умар б. «Абд аль-Азиз» (99-101 / 717-20) предпринял методическое преобразование берберов. Были также торговцы, надеющиеся процветать на свежей территории, по-видимому богатой ресурсами. Эти арабские иммигранты составляли исключительно городские элементы. Города, где они составляли значительную часть населения, были центрами арабизации. Благодаря престижу, завоеванному завоевателями, благодаря образованию, данному в школах Ḳур’аник и мечетях, а также благодаря экономическим отношениям и взаимному контакту на рынках арабский язык распространялся одновременно с исламом в городах и их окрестностях. Важнейшую роль в этом процессе сыграл Кайраван, но другие гарнизоны Истрийи и его западных маршей также смогли распространить свое влияние на ограниченную территорию. Арабская иммиграция, из которой вторжение Хилали была первой фазой, сильно отличалась от мусульманского завоевания и его последствий, как в отношении тех, кто принимал в нём участие, так и их роли в истории Барбари. Первоначальная причина этой катастрофы заключалась в следующем: в середине 5/11 века амир аль-Муизз из бану-зири (Zīrids) ветвь Ṣanhādja, который управлял Ифрицией во имя фатимидского халифа аль -Мустаншир сломался со своим сюзереном в Каире, а послед-ний, по совету своего министра аль-Язури, отправился в сторону мятежного королевства, арабские кочевники тогда расположились лагерем к востоку от Нила, заранее узнав свой титул в любых городах и сельских районах которые они могли бы победить. Бану Хилал (см. Hilāl), который сформировал первую волну этого «движения на запад» (taghrīb), а также бану Сулейма, которые пришли на место позже, были связаны через их общего предка Manṣūr b. С мощной линией Мухара. Оба раньше жили в Надьде, и группы этих двух семей продолжали жить там. В позднем свете ислама они мигрировали в значительной степени в Верхнюю Месопотамию и в сирийскую пустыню. Их независимая природа проявилась сразу же после смерти Пророка. Омейяды и «Аббасиды ещё больше» должны были наказать свои грабительские действия, совершаемые, в частности, за счет мекканских паломников. В IV / X в. Они принимали участие в восстании карматов. Фахимидский халиф аль-Азиз сокрушил движение (368/ 978) и заставил арабов, которые поддержали его, перебраться в Верхний Египет. Оттуда они отправились побеждать Ифриения. В тот момент, когда их первые группы, которые могли пронумеровать всего лишь миллион, достигли Зиридского царства Аль-Шарайнана и привели к его падению, самыми могущественными из Бану-Хилала были Рия, которые занимали равнины Туниса. Дальше на восток царство Шаммадидов [q.v.] и Zāb] q.v.] Получило Атбедж. Эта арабская экспансия, границы которой в 6-м / 12-м веке описываются Идриси, вызвала исход шаммадидов из Шала в аль-Биджаю и привел кочевников Заната к равнинам Орана. Прибытие новых групп привело впоследствии к расширению территории и к изменениям в распределении арабов. Важнейшей из этих волн иммигрантов была, начиная с конца XII века, жизнь Бану Сулейма, пришедшего из Триполитании. Сначала он присоединился к армянскому авантюристу Шарушушу, затем к Бану Гании, который пытался возродить власть Альморавидов, они поставили себя на службу шафидам, губернаторам Альмохадов Ифризии, которые заверили судьбу этого великого племени. Таким образом, Ифрисия, первая область Бану-Хилала, оставалась с Сулеймом, где арабы были самыми многочисленными и могущественными. Но ни одна часть Северной Африки не избежала того, что Ибн Шалдун считал непоправимой катастрофой. Квест от новых прибывших за земли, которые ещё не заняты, и для малоподвижных популяций, а также отпора слабых сильными, продвижение определённых племен, таких как Малий Южного Марокко, из западных границ пустыни, квази-нормальные причины их «движения на запад». К ним должны быть добавлены массовые переводы, осуществляемые правителями Магриби в пределах их собственных территорий арабских контингентов, на сотрудничество которых они опрометчиво считали. Например, переброска в 583/1187 гг. Племени Ифриения Альмохадом аль-Маншуром, который, желая использовать их в Испании, предоставил им суб-атлантические равнины Марокко, которые тогда были необитаемыми. В результате этой экспансии вся экономика Барбари была свергнута. С их территорией в Северной Африке, где они жили летом, эти пастырские кочевники объединили соответствующие сахарские территории, где они осенью переселились со своими семьями и где они нашли новые пастбища для своих верблюдов. На двух концах ежегодной миграции они обладали источником дохода: по праву защиты они требовали налогов в натуральной форме от людей оазисов, культиваторов финиковых пальм; на малоподвижном населении севера они облагали импотами, которые правители назначили им в виде ита [q.v.], или как часть налога (джибайа), для сбора которого они были ответственны. Эти восточные бедуины, особенно тесно связанные с жизнью берберов, играли большую роль в распространении арабского языка, и было сочтено возможным по-прежнему распознавать в диалектных характеристиках, которые, по-видимому, указывают на разницу между вкладами великих племен, Хилалом, Сулейм и Ма’иль. Одновременно, однако, с арабизацией берберов следует учитывать берберизацию арабов, прогрессивную тенденцию к сидячей форме существования и принятие образа жизни автохтонов группами иммигрантов, которые стали беспомощными обедневший. Библиография Ибн Шалдун, Ибар, изд. де Slane, 2 vol. Париж 1847-51 сделка de Slane (Histoire des Berbčres) 4 vols. Алжир 1852-56 Ибн аль-Атрир, транс. Fagnan Ya'ḳūbī, Buldān, trans. Г. Виет, Каир 1937 г. Tīdjānī, Riḥla, trans. Rousseau, JA 1852, ii, 1853, i Идриси, аль-Магриб Fournel, Les Berbers, 2 vols., Paris 1857-75 Carette, Recherches sur les origines et les migrations des tribus de l’Afrique septentrionale (Исследовательская научная школа Альгери) Париж 1853 Каретта и Варнье, заметьте, что департамент территориальной де-л’Альгей. Tableau des Établissements français, 1844-45 и карта 1846 года Номенклатура и распределение трибуса де ла Тунисе, Шалон-сюр-Саон, 1900 г. A. Bernard and N. Lacroix, l'évolution du nomadisme, Algiers-Paris 1906 Э. Мерсье, Комментарий l’Afrique Septentrionale a été arabisée, Константин 1874 G. Marçais, Les Arabes en Berbčrie du XI ° au XIV ° siècle, Константин-Париж 1913 г. idem, La Berbčrie musulmane et l’Orient au moyen âge, Париж 1946 W. Marçais, Комментарий l’Afrique du Nord a été arabisée, в AIEO, 1938. (G. Marçais) Ссылайтесь на эту страницу Громанн, А., Каскель, В., Спайлер, Б., Виет, Г. и Мариам, Г., «Аль-Араб», в: Энциклопедия ислама, второе издание, Под ред. П. Бирман, Т. Bianquis, C.E. Bosworth, E. van Donzel, W.P. Хайнрикс. Проконсультировался онлайн 10 января 2017 года <http://dx.doi.org/10.1163/1573-3912_islam_COM_0058> |
al-ʿArab (10,573 words) — the Arabs
(See also al-ʿarab, d̲j̲azīrat, as well as ʿarabiyya and the articles on the several Arab countries).
(For the ethnic origins of the Arabs cf. al-ʿarab (ḏj̲azīrat al-), section on Ethnography, cf. also para ii, below). The early history of the Arabs is still obscure; their origin and the events governing their early years are equally unknown to us. Probably we would know a good deal more about them, if Uranius’ five books of ’Αραβικά, which constituted a special monograph on the Arabs, had been preserved. What we know about them is derived chiefly from the Assyrian records, the classical writers, and, as far as the history of the last three centuries before Islam is concerned, from Muslim tradition and some pre-islamic Nabataean and Arabic inscriptions. Possibly «the Aramaean Bedouins», who in 880 B.C. interfered in the affairs of Bet-Zamāni on the upper Euphrates and helped to overthrow the local vassal of the Assyrian king Assur Naṣirpal, were predecessors of the Arabs. Their anti-Assyrian policy was subsequently followed by the Arabs, who first appear in the light of history in 854 B.C.: Gindibu, the Arab with 1000 camel troops from Aribi territory, joined Bir-ʾidri of Damascus (the biblical Benhadad II) against Salmanassar III at the battle of Ḳarḳar in which, it is said the Asyrian king was successful. Perhaps the camp of Gindibu ¶ was situated somewhere south-east of Damascus. Certainly the bedouin element of the Arabian Peninsula—for which Aram, ʿEber, and Ḵh̲abiru are probably synonyms—was to be found originally in the area which extended between Syria and Mesopotamia and which, including Syria, was the oldest centre of the Semites. If the hypothesis, presented by F. Hommel (Ethnologie , 550), that the land of Magan corresponds to Arabic Maʿān and forms the starting point for the foundation of the South-Arabian kingdom of Maʿīn, were established—though it would be difficult to prove it—the South-Arabian tribe of the Minaeans must have detached themselves from Arab nomads settled in this country, which had already been included in the Babylonian Empire by Naram-Sin (2320 to 2284 B.C.). The traditional pro-Babylonian policy of the Arabs would, therefore, be understandable because of their old political and cultural relations with Babylonia. The geographical position of the land of Aribi between Syria and Mesopotamia, and the rôle of the Arabs in the traffic on the commercial routes leading from the Persian Gulf to Syria, from Syria to Egypt and Southern Arabia, and along the Wādī Dawāsir through the highlands of Nad̲j̲d to Maʿīn, influenced historical events in the Near East. The struggle for the possession of these important high roads characterises the course of history during the last two millennia B.C. and the Roman period. Already in 738 B.C., during the reign of Tiglat-Pilesar III (745 to 726 B.C.), who had occupied Gaza, the terminal point of the «incense» road from Southern Arabia to the Mediterranean Sea, Zabibē, the queen of the Aribi region, sent tribute to the Assyrian king. She probably ruled the oasis of Adumu (Dūmat al-Ḏj̲andal) and was high priestess of the Ḳedar tribe, to which the oasis paid tribute. In 734 B.C. Tiglat appointed the Arab Idibaʾil as his representative in the land of Muṣri (Midian and Northern Hid̲j̲az), through which the «incense» road passed, and in 732 B.C. he subdued another queen of Aribi, Samsī—who had apparently joined a coalition of the king of Damascus and several Arab tribes, among them Masʾa (Massa in Genesis xxv, 13 f.), Tema (Taymāʾ), Ḵh̲ayappa (ʿEfa, a Midianite tribe in the territory of Ḥesma, east of Taymāʾ), the Badana (south-east of the oasis of el-ʿElāʾ-Daydān) and Sabʾa (the Sabaeans)—conquered two of her cities and besieged her camp, so that she sent white camels as a tribute; the aforementioned Arab tribes were also compelled to pay tribute, and Idibaʾil (the Adbeʾēl of Genesis xxv, 13), who resided near Gaza, was forced to recognise Assyrian suzerainty. In order to be sure of the loyalty of queen Samsī’s land, Tiglat-Pilesar III appointed a resident at her court. As the cities subdued by the Assyrian king were situated on the caravan road in southern Ḥawrān and northern Ḥid̲j̲āz, it is obvious that the object of the struggle was the possession of the northern part of the caravan road from Mārib to Gaza (G̲h̲azza). Nevertheless his success in subduing these people was neither complete nor lasting, for in 715 B.C. king Sargon II (722 to 705 B.C.) again defeated the Ḵh̲ayappa as well as the Tamūdi (T̲h̲amūd, west of the oasis of Taymāʾ) and the Marsimani (south of al-ʿAḳaba), and Samsī, queen of Aribi, and the Sabaeans are again recorded as paying tribute. In 703 B.C. the Arabs (Yatiʾe was then queen of Aribi) helped the Babylonian king Marduk-apal-iddina against Sennacherib, king of Assyria (705 to 681 B.C.); but the Arab troops were ¶ taken prisoner by the Assyrians, and Sennacherib seems to have possessed considerable influence over the Arabs, as Herodotus (ii, 141) calls him «king of the Arabs and Assyrians» (F. Hommel, Ethnologie, 574). In 689 B.C., after the defeat of Babylon, Sennacherib attacked the camps of the Arab clans subject to queen Teʾelk̲h̲unu, routed them and pursued them into the inner desert around Adummatu (Dūmat al-Ḏj̲andal). The settlers of this large oasis were dependent upon the Ḳedar tribe which had control over Northern Arabia (the Palmyrene). The queen and priestess of Adummatu, Teʾelk̲h̲unu, and her lieutenant Ḵh̲azaʾil, king of Aribi, had taken refuge here; the latter, after a dispute with the queen, fled into the inner desert, but was pardoned by Assarhaddon, Sennacherib’s successor, who recognized him as chief of all the Ḳedar. Ḵh̲azaʾil died in 675 B.C., and his son Uaiteʾ (Yataʾ) succeeded him, paying a heavy tribute to the Assyrian king, who had sent back Teʾelk̲h̲unu’s daughter Tabuʾa to Ḵh̲azaʾil as queen and priestess. In 676 B.C. Assarhaddon made an expedition against the Bāzu (Būz) and Ḵh̲azu (Ḵh̲azō) in the depression of the Wādī Sirḥān. When S̲h̲amas̲h̲-s̲h̲um-ukīn. the king of Babylon, revolted against Assurbanipal, the Ḳedar under Uaiteʾ began hostilities against him and plundered the western borders of the country between Ḥamāʾ and Edom, but were driven back to the desert; when they again plundered the Assyrian provinces, they were forced to flee to Ḥawrān, while king Uaiteʾ, expelled by his own subjects, who were enraged by the devastation of their lands during the campaign, was captured and brought to Niniveh. The Nabayati and the Ḳedar, settled in the Palmyrene and south of Damascus, and the Ḥarar in the southern Sirḥān valley were also subdued by Assyrian forces coming from Damascus, while an auxiliary detachment, which fought in Babylon on the side of the Babylonian king, was completely destroyed after the capture of that capital. Aribi and the tribes of the Nabayati and Ḳedar again recognized Assyrian suzerainty. About 580 B.C. the Ḳedar are mentioned as having been subdued by Babylon. Strenuous efforts had been made during the Assyrian period to restore order in Arabia, but as a whole this was an impossible task. The utmost that could be achieved, was the protection of the important trade routes and the punishment of razzias, undertaken by the independent or rebellious tribes. If the title of «kings» reappears frequently in the Assyrian records, this title scarcely meant more than a local chief or s̲h̲ayk̲h̲, and it is much later before a really kinglike power is exercised by these Arabian chiefs. So «the kings of Arabia and all the kings of the Arabs, who live in the desert», of whom Jeremiah xxv, 23 f. foretells the ruin, are the nomad chiefs. The kings of Arabia are the chiefs of the settlements, e.g. the inhabitants of the oasis of Būz in the depression of Wādī Sirḥān. Some of these settlements are occupied by the Neo-Babylonian kings, e.g. Taymāʾ, which was occupied by Nabonid (552 to 545 B.C.). Some years later (539 B.C.) Arab warriors helped King Cyrus II to take Babylonia (Xenophon, Cyropaedia, vii, 4, 16; v, 13). When the Near East was annexed to the Achaemenid Empire, the Arabs again furnished camel troops to the Great King of Persia, e.g. to Xerxes (Herodotus, vii, 86), but sometimes the Arabs also joined the kings of Asia Minor in their struggle against Persia; for instance their king Aragdes (or Maragdes, Ḵh̲ārid̲j̲a?) was a confederate of Croesus ¶ (Xenophon, Cyropaedia, ii, I, 5). The «King of the Arabs» mentioned in Herodotus (iii, 4) may be a king of the Liḥyānites (the Laianitai of Agatharchides; the latter had occupied the Northern Ḥid̲j̲āz, i.e. the colony of the Minaeans known as Muṣrān («border-land») in the land of Midian, with the centre of Agra-Hegra, between 500 and 300 B.C., and were followed by the Nabataeans. When Alexander the Great had conquered the Achaemenid Empire, he also subdued Arabia according to Livy (xlv 9) and Pliny (Nat . Hist . xii, 62). The Arabs now had to supply clothes and arms to the Greek army, and they participated in military actions, e.g. in the defence of Gaza (Arrian, Anabasis, ii, 25, 4, Curtius Rufus, Memorabilia, iv, 6, 30) and in the battle of Raphia (217 B.C.) on the side of Antiochus III. Although the western part of Arabia was occupied by Ptolemy after the death of Alexander, the majority of the Arabs joined Antiochus (Polybius, v, 71); presumably these Arabs are the predecessors of the Nabataeans. Arab colonies, established at the foot of the Lebanon and in Syria, mainly served the traffic on the great commercial route Petra-Damascus-Mesopotamia (Pliny, Nat. Hist., vi, 142; Strabo, xvi, 749, 755, 756), as nomad Arabs (῎Αραβες Σκηνῖται) were also settled by Tigranes with this end in view (Plutarch, Lucullus , 21; Pliny, Nat. Hist., vi, 142). In the Mithridatian war Arabs fought along side the Romans, but in the Syrian war they harassed the Roman army under Pompey and were defeated by him. Arabs served with Cassius (53 B.C.) and Crassus against the Parthians. The Roman policy of winning over Arabs as confederates and auxiliaries against their own kindred in the Arabian-Syrian desert and against the Parthians was continued and extended by the Eastern Roman Emperors. The Arabian-Syrian border-land was under the rule of the G̲h̲assānids [q.v.] as phylarchs, as was the border-land of the Euphrates in Southern Babylonia (al-Ḥīra) which remained under the rule of the Lak̲h̲mids [q.v.] until 602 A.D. In the meantime Arabs had even infiltrated in the 4th century A.D. into Southern Arabia apparently in connection with camel-breeding and traffic on the «incense» road. They are mentioned in the Sabaean inscriptions as Aʿrāb and form a notable part of the population, along with the ancestral sedentary population. Their importance is emphasised by the mention of these Aʿrāb in the title and style of the Sabaean ruler. But this political position did not prevent their kindred in North-West Arabia from entering into warlike disputes with the South Arabian kings. King Amr al-Ḳays b. ʿAmr besieged Nad̲j̲rān, which belonged to the king S̲h̲ammar Yurʿis̲h̲, and it may have been this Amr al-Kays who put an end to the prevailing influence of South Arabia in the region of ʿAṣīr and Southern Ḥid̲j̲āz. At the beginning of the fourth century, the aforementioned Amr al-Ḳays b. ʿAmr, who succeeded in gaining power over the tribes of Asad and Nizār and called himself «king of all the Arabs», put a detachment of Arab cavalry at the disposal of the Romans. This fact is clearly stated in the Nabataean inscription of al-Namāra dated 328 A.D. From the end of the fourth century A.D. for about a hundred years the princes of the family of Dad̲j̲āʿima, the leaders of the tribe of Banū Ṣāliḥ, were vassals of the Byzantine Empire on the Syrian border, and held territories there which were gradually yielded to the G̲h̲assānids in the second half of the fifth century. Unfortunately we do not learn very much about them from Arabic sources.¶ About the middle of the 4th century A.D., the tribe of Kinda [q.v.], which after a long struggle with Ḥaḍramūt, to which it was inferior, had to leave the Yaman, and migrated to the country of Maʿadd, where it settled at G̲h̲amr Ḏh̲ī Kinda in the south-western corner of Nad̲j̲d, two days journey from Makka. Although the leaders of Kinda, as kings of the tribes of Rabīʿa and Muḍar, may have possessed a certain influence on the Bedouin tribes in Nad̲j̲d from the time when they settled there, the real kingdom of Kinda, governing a coalition of Arabian tribes in close connection with the Ḥimyarite Power in the Yaman, actually begins with Ḥud̲j̲r Ākil al-Murār. Yamanī tradition says that he was made king of Maʿadd, when Tubbaʿ ibn Karib invaded al-ʿIrāḳ, but possibly the attacks, directed against Persia or its vassals in al-Ḥīra, were made by the Kindites supported by the Ḥimyarites. It is further said that Ḥud̲j̲r made military expeditions with the tribes of Rabīʿa to al-Baḥrayn and at the head of the Banū Bakr attacked the frontiers of the Lak̲h̲mids, depriving them of their possessions in the country of Bakr, so that Ḥud̲j̲r is called «King of the Arabs in Nad̲j̲d and of the border-lands of al-ʿIrāḳ». His dominion probably comprised most of Central Arabia including al-Yamāma, and he died after a long and successful reign; he was buried in Baṭn ʿĀḳil on the road between Makka and al-Baṣra south of the Wādī al-Rumma. After his death about 478 A.D., the tribe of Rabīʿa denied ʿAmr al-Maḳṣūr, son of Ḥud̲j̲r, the dominions of his father; we find the tribe of Rabīʿa now under the guidance of Kulayb Wāʾil, leader of the Banū Tag̲h̲lib, and at war with the Ḥimyarites, who supported ʿAmr b. Ḥud̲j̲r. Kulayb as well as ʿAmr were killed in these struggles about the last decade of the fifth century (c. 490 A.D.). With al-Ḥārit̲h̲ ibn ʿAmr the dynasty of Kinda attained its greatest power. He is known to the Byzantine historians as Arethas, chief of the Saracens, and concluded an alliance with the Romans, directed against Persia and the Lak̲h̲mids of al-Ḥīra. In the struggles and expeditions against the latter, the tribes of Bakr and Tag̲h̲lib played the most important rôle (about 503 A.D.). At any rate al-Ḥārit̲h̲ succeeded in uniting the tribes of the Nad̲j̲d into a great kingdom and made invasions into Roman as well as Persian territory. The statement that al-Ḥārit̲h̲ subjugated Syria and the G̲h̲assānid kings may be an exaggeration. The peace of 502 A.D. put an end to the war against the Romans, and in the following year (503 A.D.) al-Ḥārit̲h̲’s troops attacked al-Ḥīra, doubtless with the consent and help of the Romans. Al-Ḥārit̲h̲ became master of all the Arabs in al-ʿIrāḳ (503—506 A.D.), and the Lak̲h̲mid al-Mund̲h̲ir, who got no assistance at all from his suzerain, the Persian king Ḳubād̲h̲, submitted to al-Ḥārit̲h̲ and married his daughter Hind. However, the domination of the Lak̲h̲mid country was not complete; according to a South Arabian tradition, by an agreement between Ḳubād̲h̲ and al-Ḥārit̲h̲, the Euphrates or the canal al-Ṣarā near the Tigris not far from Bag̲h̲dād was fixed as the northern boundary of al-Ḥārit̲h̲’s territory, and it is said, that, after King Anūs̲h̲irwān had restored al-Mund̲h̲ir to power in al-Ḥīra, al-Ḥārit̲h̲ kept what was on the other side of «the river of al-Sawād» until 527-28 A.D. So the Kindite interregnum in al-Ḥīra may have lasted some time between the years 525 to 528 A.D., when the Persian Empire was weakened by the Mazdakite movement. It seems, that al-Ḥārit̲h̲ for some period even ruled ¶ over al-ʿIrāḳ as far as ʿUmān, possibly as a feofee of the Persian king Ḳubād̲h̲. After the fall of the Mazdakites al-Ḥārit̲h̲ had to flee; he lost all his property and 48 members of his family were put to death by al-Mund̲h̲ir. He nevertheless could again approach the Romans and was even appointed as a phylarch of the Arabs, on the side of East-Roman Empire. In 528 A.D., the date of his death, he is mentioned in this position by Byzantine sources. With his death the second climax of the Kindite power in Arabia came to an end. Al-Ḥārit̲h̲ had divided his dominion, comprising all Nad̲j̲d, great parts of al-Ḥid̲j̲āz, al-Baḥrayn and al-Yamāma, between his sons, who had been placed as chiefs over the tribes of Maʿadd. His eldest son Ḥud̲j̲r, who had a certain supremacy over the whole kingdom of Kinda, was killed in a rebellion of the tribe of Asad. Between S̲h̲uraḥbīl and Salama, ruling the tribes of Rabīʿa and Tamīm and possessing the eastern half of the kingdom of Kinda, a discord arose concerning the division of power after their father’s’ death, and S̲h̲uraḥbīl was killed in the battle of al-Kulāb (a well between al-Kūfa and al-Baṣra) a few years after 530 A.D.; it is highly probable that this dissension was caused or nourished by the intrigues of al-Mund̲h̲ir, whom the Banū Tag̲h̲lib as well as the Bakr joined after the expulsion of the victorious Salama. Maʿdikarib, the chief of the Ḳays-ʿAylān, went mad, or fell in the battle of Uwāra, and the fifth son of Ḥud̲j̲r, ʿAbdallāh, who ruled over the Rabīʿa tribe of ʿAbd al-Ḳays, in al-Baḥrayn, is not mentioned further. So the kingdom of the family of Ḥud̲j̲r Ākil al-Murār broke down, and the Kinda, or considerable parts of them, migrated to Ḥaḍramūt, where they settled about 543 A.D. according to a Sabaean inscription at the dam of Mārib. Ḥud̲j̲r’s son, the famous poet Imraʾ al-Ḳays, tried in vain to regain the power of his father with the help of the Byzantine Emperor, and died in Anḳara perhaps before the year 554 A.D. A cousin of Imraʾ al-Ḳays, Ḳays ibn Salama, chief of the Kinda and Maʿadd, is possibly identical with Kaisos (Κάϊσος), who received from the Emperor the governorship of Palestine and defeated the Lak̲h̲mid al-Mund̲h̲ir b. al-Nuʿmān, who died in 554 A.D. The disputes and struggles between the nomad tribes in Arabia are listed under the well known «Ayyām al-ʿArab», and an expedition to Ḵh̲aybar in 567 A.D. is referred to in the Arabic inscription of Ḥarrān (dated 568 A.D.). That there existed «kings» of individual tribes along with those mentioned here is proved by a Nabataean inscription found in Umm al-Ḏj̲imāl and dating from about 250 A.D., in which a king of Tanūk̲h̲ is mentioned. Bibliography O. Blau, Arabien im sechsten Jahrhundert, ZDMG, 1869, 579 ff. E. Glaser, Skizze der Geschichte und Geographic Arabiens, ii, Berlin 1890, 232 ff. idem, Zwei Inschriften über den Dammbruch von Mârib, MVAG 1897, 55 M. Hartmann, Die Arabische Frage Der islamische Orient ii, Leipzig 1909, 479 ff. F. Hommel, Ethnologie und Geographie des alten Orients, (Handbuch der klassischen Altertumswissenschaft von W. Otto, III. Abtl. I, Teil, Bd. I, Munich 1926), 550, 578 ff. E. Mittwoch, Proelia Arabum paganorum (Dissertation, Berlin 1899). B. Moritz, Der Sinaikultus in heidnischer Zeit, Preuss. Akad. d. Wissensch. Abh. Neue Folge XVI, Berlin 1917, 8, 50-53. De Lacy O’Leary, Arabia before Muhammad, London 1927, 52. A. Musil, Northern Heğâz, New York 1927, 288—291 Arabia Deserta, New York 1927, 477—497 Northern Neğd, New York ¶ 1928, 224 ff. Th. Nöldeke, Die Ghassânischen Fürsten aus dem Hause Gafna’s Abh. Akad., Berlin 1887. Gunnar Olinder, The Kings of Kinda or the family of Ākil al-Murār, Lunds Universitets Arskrift, Lund 1927, 32 ff., 45 ff. G. Rothstein, Die Dynastie der Lahmiden in al-Ḥīra, Berlin 1899. H. Winckler, Geschichte Babyloniens und Assyriens, Leipzig 1892, i, 94, 265-7, 286-8 Auszug aus der vorderasiatischen Geschichte, Leipzig 1905, 70-3 T. Weiss Rosmarin. in Journal of the Society of Oriental Research, 1932, 1-37 (cuneiform data) I. Rabinowitz, in Journal of Near Eastern Studies, xv (1956) 1-9 W. F. Albright, The Biblical tribe of Massaʾ and some congeners, Studi Orientalistici in onore di G. Levi della Vida, i, 1-14 J. Starcky, Palmyre (L’Orient ancien illustré no. 7, Paris 1952), 36 note 14, 67, 88 S. Smith, Events in Arabia in, the sixth century A.D., BSOAS, xvi, 1954, 425-68 M. Guidi, Storia e Cultura degli Arabi, Florence 1951 W. Caskel, Entdeckungen in Arabien, Arbeitsgemeinschaft für Forschung des Landes Nordrhein-West-falen, Hft. 30, 1954. (A. Grohmann)
If the expansion of the Arabs is regarded as a continuous process certain permanent features can be detected: the expansion consists usually in the emigration of large or small nomadic groups, rarely in that of groups with permanent habitations; it may be military, by means of service in foreign armies or in their own army which has set out for conquest; or through the founding of trading colonies. Apart from this last case, the extent of emigration depends partly on particular coincidences, partly on a recurrent, but incalculable, factor, the increase in the pressure of population in Arabia. This is brought about by the decline of cultivation (in South Arabia also of industry) and of the caravan trade (in Islamic times also of the pilgrim traffic); there is a corresponding increase in the nomadic population. The expansion was preceded by the immigration into the central parts of the peninsula, which had been sparsely occupied by an earlier population. It was facilitated by the taming of the camel in the second (?) half of the second millennium B.C. Nor is it likely that the occupation of South Arabia took place earlier, to judge from the philological, ethnological and archeological evidence. The forerunners of these immigrants into South Arabia were presumably traders who followed the ancient trade routes into the land of incense and myrrh. A little later the Arabs, begun to expand in the North, at first in the direction of Sinai and Transjordan. The evidence of the inscriptions shows that in 853 they were present in the north of the Syrian desert, shortly afterwards on both edges of the Fertile Crescent; they were camel-breeders, oasis-dwellers, traders. This formed the chief objective of the Arab expansion. It did not, however, remain the only one, as the emigration of the Sabaeans into Ethiopia (about 400?) shows. It depended on the strength of the various states of the Fertile Crescent whether this immigration could be canalised in the form of colonisation, and, on the borders, of seminomadic life, or whether it led to the flooding of the cultivated land by nomads. In the 1st century B.C. the nomads (Scenites) on the near side of the Euphrates crossed the border of the arable land as far as the line Apamaea-Thapsacus, while in the Ḏj̲azīra they roved as far as the border of the arable ¶ land to the south of the Ḵh̲ābūr and the Sind̲j̲ār. We cannot here examine exceptional developments, like that of the trading state of the Nabataeans which expanded in the same century, in the north to the Ḥawrān, in the south to N.-W. Arabia. The incorporation of the Syrian part of the Nabataean kingdom in 105 A.D., and the abandonment of the Roman sphere of interest in N.-W. Arabia some sixty years later, shook the security of these countries. It is, however, impossible to discern what were the consequences of the incursions of the «Saracens» in the west and of the Ṭayyiʾ settled in the central mountain ridges of North Arabia (al-Ḏj̲abal). Different is the case of the entry of two tribes into the steppe lying between the Lower Euphrates and the sandy desert, which was perhaps originated by Ardas̲h̲īr I, the first Sāsānid (d. 241). They were the Tanūk̲h̲ and Asad (2), who came from East Arabia; and they were followed by Nizār from Middle and Western Arabia. The Nizār, with the exception of Iyād, were absorbed by the population of the Euphrates frontiers; the Tanūk̲h̲ and the Asad, on the other hand, continued their wanderings, the Tanūk̲h̲, for the most part, to Northern Syria and the Asad to the south of the Ḥawrān. Since the 4th century these countries saw also the arrival of tribes from West Arabia. In the meantime, the recession in the incense trade (from the 3rd century ?) and its extinction (at the latest in the 5th century) had led to the bedouinisation of part of the population of South Arabia. Groups of such tribes, taking part in military expeditions of the Ḥimyārite kings, reached the district of Nad̲j̲rān and also Central Arabia (e.g. Kinda). All through the 6th century we can observe an advance into the north, sped forward initially by the campaigns of the kings of Kinda; its path lay along the northerly ʿĀriḍ=Ṭuwayḳ to the steppe on the lower Euphrates (Bakr, Tamīm), from Bīs̲h̲a to the Wādī al-Ruma (ʿĀmir), from the country north of Medina in the direction of Palmyra (Bahrāʾ, Kalb). The Tag̲h̲lib, dwelling formerly on the lower Euphrates, moved upstream and settled at the beginning of Islam in the Ḏj̲azīra to the north of the Sind̲j̲ār. The expansion at the beginning of the Islam came about in the first place through enlistment in the armies and auxiliary troops which were sent by Medina to the Euphrates, to Transjordania and to Southern Palestine and after that conquered al-ʿIrāḳ, Syria and al-Ḏj̲azīra; later through participation in the campaigns which led, across the Persian Gulf or from the garrison cities of Kūfa and Baṣra, to Iran, from Damascus to Egypt, North Africa and Spain. It occurred further through the displacement of tribes from Transjordania to Palestine (in the north ʿĀmila and Ḏj̲ud̲h̲ām, in the south Lak̲h̲m); the emigration of parts of Balī and Ḏj̲uhayna from the Ḥid̲j̲āz to Egypt; through continuous infiltration of families and groups into the garrison towns and the Ḏj̲azīra; and through resettlement of the people of Kūfa and Baṣra in Ḵh̲urāsān. With the enrolment of 400 families of the Sulaym and other West Arabian Ḳaysites as colonists for Lower Egypt, followed spontaneously by three times their number, the first period of expansion in Islamic times ends. The curtain between the Fertile Crescent and Arabia falls again. It took a considerable time before the loss which the population of Arabia incurred by the emigration during and after the campaigns of conquests was made good again. The first new movement led from ¶ the Ḏj̲abal towards the north-east: before the middle of the 9th century the Asad (1) began to advance along the pilgrims’ road of Kūfa, and Ṭayyiʾ followed close on their heels. In the second half of the 10th century, quarrels under the Buwayhids allowed the Asad to penetrate into the cultivated land; a part of them wandered on to Ḵh̲ūzistān, where already before Islam a small Arab island (Tamīm) had been formed. In the meanwhile the campaigns of the Ḳarmaṭians of East Arabia into ʿIrāḳ (311-25/923-37), Syria and Egypt (353-68/964-78/9), had driven new waves of migration to the north: Ḵh̲afād̲j̲a (ʿUḳayl) moved out of East Arabia into the steppe on the lower Euphrates, followed in the 11th century by Muntafiḳ (also of ʿUḳayl). Their place in East Arabia was filled by tribes which immigrated from ʿUmān; part of these too later moved to ʿIrāḳ. Some Ṭayyiʾ settled in southern Transjordania, and subsequently acquired the overlordship over the older immigrants of the same tribe in Palestine. The stream of tribes from South Palestine to Egypt, which began in early Islamic times, began again in the middle of the 11th century (originated by orders of the government), until in the late Middle Ages it was brought to a halt by a movement in the opposite direction. Since the end of the 12th century there is a trickle of Ḏj̲ud̲h̲ām from Northern Ḥid̲j̲āz over Sinai to Egypt and particularly to Transjordania, until in the 17th century this source dries up. They are followed by Balī. Finally since the end of the 15th century groups of the pariah tribe of Hutaym penetrate into the same districts from the territory east of Ḵh̲aybar. Meanwhile a new expansion had begun in the Ḏj̲abal. Around 1200 the G̲h̲aziyya (Ṭayyiʾ) appeared in the north between Transjordania and ʿIrāḳ, the Banu Lām (also of Ṭayyiʾ) in the south between Medina and the Ḳasīm. Since the 15th century G̲h̲aziyya camped on the Euphrates, but did not cross it for good till around 1800. The Banū Lām penetrated at the end of the 15th century to the northern frontier of the Ḥid̲j̲āz, but were repelled by the Ottomans, and following their ancient route turned in the middle of the 16th century to the east, and on to the lower Tigris and Ḵh̲ūzistān. The last great emigration, that of S̲h̲ammar and ʿAnaza, commenced in the same district. At the end of the 17th century the S̲h̲ammar came from the Ḏj̲abal to the frontier of ʿIrāḳ. ʿAnaza (whose territory had been till that time from Madāʾin Ṣāliḥ to the Ḳasīm) penetrated at the same time, accompanied by the Banū Ṣak̲h̲r, as far as Transjordania. In the 18th century ʿAnaza, coming from S.-W. and S.-E., occupied the Syrian desert. Into the midst of this movement burst the campaigns of the Wahhābīs. In the nineties the S̲h̲ammar-Ḏj̲arbā left their homeland occupied by the Wahhābīs and went to the Euphrates. At the beginning of 1802 they crossed it with the agreement of the government and soon pushed on into the Ḏj̲azīra up to the edge of the mountains of Asia Minor. Other parts of ʿAnaza reached the Syrian Desert together with the troops of the Wahhābīs or in the course of flight from their tax-collectors. As the result of the progress of agriculture in North Arabia since 1911 and the exploitation of the oil resources in the last two decades, the expansion of the Arabs has ended for the moment. Some features of the expansion must still be mentioned, which it was not possible to fit into this article: the settlement on the Iranian coast of the ¶ Persian Gulf (which had pre-Islamic antecedents); the foundation of trading colonies on the coasts and the islands of the Indian Ocean from the early to the late Middle Ages: Malabar, Madagascar, East Africa (Peta-Kilwa, with antecedents in the ancient South Arabian period); the more recent colonial policy of ʿUmān; the continuous emigration from Ḥaḍramawt, which in the 19th century was principally, but not exclusively, directed towards Indonesia (mercenaries in Ḥaydarābād); and infiltration into Upper Egypt across the Red Sea. (W. Caskel)
The Arab conquest of Iran brought a part of the Arab people to that country. There appear to be two separate developments in settlement. (1) The immigration from the opposite Arab coast to the south coast of Iran along the Persian Gulf. The Arabs also spread in a south-easterly direction along the coast from the mouth of the Euphrates and Tigris. Apparently Arab settlements could be found here already in pre-Islamic times (see A. Christensen: L’Iran sous les Sassanides 2 , 87, 128). The number of Arabs increased considerably here in early Islamic times; there is, for example, explicit mention as settlers of the ʿAbd al-Ḳays from the coast of ʿUmān (al-Balād̲h̲urī, 386, 392; al-Iṣṭak̲h̲rī, 142; Ibn al-At̲h̲īr (Būlāḳ), iii, 49). From then on Arab settlements remained along the coast and at some places inland (e.g. Māhān, in the district of Bardsīr, 985 A.D.: al-Maḳdisī, iii, 462) until at least the times of the Mongols (B. Spuler: Die Mongolen in Iran, 2 Leipzig 1955, 142, 149 f., 164). It seems reasonable to suppose that there is a connection between those settlements and the ones of today, in view of the continued migration of Arabs across the Persian Gulf and from Baṣra. (2) There was a second influx of Arab settlers into Iran from Mesopotamia. In the 7th century Arab colonies were formed in several towns such as Kās̲h̲ān, Hamadān and Iṣfahān; Ḳumm became a predominantly Arab (and S̲h̲īʿite) town, and remained so for a considerable time (al-Balād̲h̲urī, 314, 403, 410, 426; Nars̲h̲ak̲h̲ī (Schefer), 52; Ibn al-At̲h̲ir (Būlāḳ), v, 15; E. G. Browne, Account of a rare ms. hist. of Iṣfahān , Hertford 1901, 27 [offprint from JRAS, 1901]; B. Spuler: Iran [see Bibl.] 179). The number of Arab settlers in Ād̲h̲arbayd̲j̲ān (al-Balād̲h̲urī, 328, 331; al-Ṭabarī, i,2805 f.; Ibn Ḥawḳal 2, 353; al-Yaʿḳūbī, Taʾrīk̲h̲ , ii, 446; Aghānī 1, xi, 59) was apparently much smaller. Ḵh̲urāsān, however, remained the main goal throughout all these migrations. The actual settlement was partly made by large groups: there are reports of 25,000 from Baṣra and an equal number from Kūfa, who arrived in 52/672; a further batch reached the country in 683. On the basis of this number of men capable of bearing arms (50,000) and in view of the strictness of recruiting, J. Wellhausen (cf. Bibl .) estimates the number of Arab settlers in the beginning of the 8th century at 200,000. They did not live only in the towns—where in some cases quarters were put at their disposal after the conquest—but were scattered all over the country, as for example in the oasis of Marw, where they acquired possessions and adapted themselves to the dihḳānsʾ way of living. The geographical contours of Ḵh̲urāsān suited the Arabs very well: they could easily travel across the large plains and the steppes, although they were somewhat more awkward than the natives both at crossing rivers and in the mountains (cf. Barthold, Turkestan , 182). ¶ The main body of Arabs in Ḵh̲urāsān had come from Baṣra. Of the tribes settled there, the Ḳays (especially in the 8th century: al-Ṭabarī, ii 1929) were in the majority in the west, while the Tamīm and Bakr were mixed together in the east and in Sīstān; thus the outcome of inter-tribal feuds was varied. Ibn al-At̲h̲īr (Būlāḳ, v, 6) states their numbers for 715 as follows: Baṣrans 9,000, Bakr 7,000, Tamīm 10,000, ʿAbd al-Ḳays 4,000, Azd 10,000, Kūfans 7,000 (=47,000 which tallies almost exactly with the above mentioned number for Kūfans and Baṣrans); in addition altogether 7,000 mawālī of these tribes. (In this list the people from Baṣra and from Kūfa must stand for elements from the two towns which could not be reckoned among the tribes mentioned). The tribal divisions valid in Baṣra were taken over into Ḵh̲urāsān. On the one side were the Rabīʿa (= Bakr and ʿAbd al-Ḳays) and the Yamanite Azd (who had arrived later), and on the other the Tamīm and Ḳays (collectively known as «Muḍar»), who were very pround of their descent [cf. articles on these]. The bloody battle between these began in connexion with the great civil war for the Caliphate in 683; a static war raged outside Harāt for one year, 64-5/684-5 between Bakr and Tamīm (al-Ṭabarī, ii, 490-6), which eventually came to an end because of internal dissensions among the Tamīm. Inspite of the fact that a neutral Ḳurays̲h̲ite became governor in 74/693-4, fighting continued until 81/700 (al-Ṭabarī, ii, 859-62). The attitude of the governor often made the difference between victory and defeat, and his attitude, in turn, depended to a great extent on the party divisions in the west (Syria and Mesopotamia). In 85-6/704-5, the ascendancy of the Azd and Rabīʿa was temporarily checked by a change of governors. Ḳutayba b. Muslim, the conqueror of Transoxania, who was not linked to either of the powerful groups by descent, tried to remain neutral. It was thanks to him that the Arabs had the chance of spreading to Samarḳand, Buk̲h̲ārā and Ḵh̲wārizm, often moving into specially cleared quarters (al-Balād̲h̲urī, 410, 421 f.; al-Ṭabarī, ii, 156; Ibn al-At̲h̲īr (Būlāḳ), iii, 194; Nars̲h̲ak̲h̲ī, 52). After his death the Azd resumed power under Yazīd II, until the Tamīm took over in 720. The misrule of the latter and of the Ḳays brought Umayyad rule in Ḵh̲urāsān into such disrepute that even the open-minded governor Naṣr b. Sayyār could not find a way to settle the disputes of the opposing groups after 744. The ʿAbbāsid revolution, caused largely by the behaviour of the Arabs, passed them by. Its victory in 748-50 brought about new conditions for the Arabs in the east. A few of the Arabs had, of course, entered into friendly relations with the Iranians soon after the conquest of Ḵh̲urāsān. Some of the marzbāns and dihḳāns had come quickly to terms with the Arab rule and the Arabs frequently took part in the cultural life of the Iranians (especially the celebrations of the nawrūz and the mihragān, as, similarly, they had also done in Egypt on the occasion of Coptic festivities). There were mixed marriages (mentioned expressly only where more prominent persons were concerned, yet even more likely to have taken place among the ordinary people) and the descendants of such unions in Iran were undoubtedly inclined to attach themselves to, and disappear among, the islamicised Iranians. In addition, there were cases of Arabs (as, for instance, Mūsā b. ʿAbd Allāh b. Ḵh̲āzim in Tirmid̲h̲) who quarrelled with the government and joined forces politically with the natives. Furthermore, since the time of ʿUmar II ¶ 717-20, there was a growing religious consciousness among some Arabs (such as Ḥārit̲h̲ b. Surayd̲j̲) which demanded—with increasing insistance—equal treatment for the Iranian Muslims (cf. Wellhausen, Das arab. Reich , 280). Hence the many attempts to come to a reasonable solution of the question of the personal and land taxes where converted Iranians were concerned. In any case, one has the impression that the tribal feeling was more and more superseded by a new, predominantly religious, grouping from round about 720 onwards, when a new process of assimilation began which became important for the general feeling of pan-Arab unity. From this time onwards, political events can no longer be explained as deriving their main spring from tribal feuds. Because of this, Umayyad politics, which had been built up on the tribal structure, were doomed, and the future belonged to the ʿAbbāsid movement (and also to that of the ʿAlids connected with the former in the beginning) which worked on a different basis. The collaboration between the Arabs, who often took a leading part in the ʿAbbāsid movement, on the one hand, and the Iranians on the other, went smoothly—at least until the fall of the Umayyads (nor was there much friction on a national basis subsequently). Hence the victory of the years 746-50: at that time, however, the greater part of Arabs in Abū Muslim’s army spoke Persian (al-Ṭabarī, iii, 51, 64 f.). There were, however, Arabs, who took no part in this process of assimilation. The greater part of these were pushed out of Ḵh̲urāsān in the course of the ʿAbbāsid campaign. The remaining settlers, towards whom the Iranians showed no more animosity, were politically (i.e. as Arabs) of little importance. Tribal warfare now ceased completely, although some tribes are still mentioned in the 10th century (cf. the authorities quoted below). Assimilation continued, however, without interruption so that many Arabs eventually merged completely with the Iranians: more quickly, certainly, where they lived in isolation on their estates (as for instance in the oasis of Marw). One must also take into account a further distribution of the Arab element all over the country during the ʿAbbasid period, and further immigration from the west. Consequently there were places which had a partly Arab population as late as the 11th and 12th century, though the gradual decrease in their numbers is already recognisable in the 10th century. Detailed statements regarding this are rather rare: compare for Iṣfahān: al-Yaʿḳūbī, Buldān , 274, for various places in Ḵh̲urāsān, ibid., 294; al-Iṣṭak̲h̲rī 322/323, Ibn Ḥawḳal 2, 499; al-Maḳdisī, 292, 303; for Kās̲h̲ān: Ḥudūd al-ʿĀlam , 133, and ibid. 104, 108, 216 (Ḏj̲ūzd̲j̲ān); al-Ḏj̲āḥiẓ, Tria opuscula, (van Vloten), 40; Ag̲h̲ānī 1, xiv, 102, xvii, 69; Ḏj̲uwaynī, ii, 46, (read manzilgāh-i ʿArab); S. A. Volin, K istorii sredneaziatskikh arabov, (in the Trudy vtoroy sessii assotsiatsii arabistov, Moscow and Leningrad 1941), 124; B. Spuler, Iran , 250. The family histories in Ibn al-Balk̲h̲ī, Fars-nāma, xix f.=116 f., and Ḳummī, Taʾrīk̲h̲-i Ḳumm (Tihrānī), 266—305 (family of al-As̲h̲ʿarī) are most illuminating for the gradual assimilation of Arab families of civil servants into the Persian people. Bibliography A. v. Kremer, Culturgeschichte des Orients, Vienna 1875-7 (especially ii, 143) J. Wellhausen, Das arabische Reich und sein Sturz, Berlin 1902, especially 247—352 W. Barthold, Turkestan, index idem K istorii oroshēniya Turkestana, St. Petersburg 1914, III f., 126 P. Schwarz, Iran, viii, 1181-5 (Ad̲h̲arbayd̲j̲ān) B. Spuler: Iran in ¶ früh-islamischer Zeit, Wiesbaden 1952, 20-45, 247 50, 335 f. and index. (B. Spuler)
The origin of the Arabs living at the present day in Central Asia, and apparently also in Afg̲h̲ān Turkistān (where they speak Persian: The Imperial Gazeteer of India , V, Oxford 1908, 68; without definite mention of places) can not (or not yet) be fixed with certainty. According to their own tradition, they were brought there by Tīmūr, and they mention the Andk̲h̲uy [q.v.] district in Afg̲h̲ānistān and the nearby Aḳča (in the privonce of Mazār-i S̲h̲arīf) as the site of their original settlement, and Ḳars̲h̲ī, Buk̲h̲ārā and Ḥiṣār as places through which they had passed. There is, however, no mention of Tīmūr re-settling Arabs, in the sources concerning his life, nor can his son-in-law, Mīr Ḥaydar, who is frequently mentioned in the oral tradition, be identified. On the other hand there is proof that inhabitants of Marw were transplanted to Buk̲h̲ārā, and those of Balk̲h̲, S̲h̲aburg̲h̲ān and Andk̲h̲uy into the Zarafs̲h̲ān valley in the year 1513 (ʿUbayd Allāh, Zubdat al-Āt̲h̲ār, in the Zap . Vostočnago Otděleniya , XV, 202 f.). We know, furthermore, that migration of «Arabs» was still possible in the first half of the 16th century between (Persian) ʿIrāk on the one side, and the areas of Buk̲h̲ārā, Samarḳand and the valley of the Kas̲h̲ka Daryā on the other (ʿAbd Allāh b. Muḥammad al-Marwarīd: Tarassul, quoted by Volin 121-3; cf. also H. R. Roemer, Staatsschreiben der Timuridenzeit , Wiesbaden 1952, 94 f., 177, with facsimile 38b-39a [without the factual part of the document]). Thus it appears that the Arabs living in Central Asia today are not the immediate descendants of the immigrants of early Islamic times [see above iii], although one must allow for the possibility of an association with these settlers, who had already been Iranised in the 11th and 12th centuries. In the 16th century, the Central Asian Arabs were under a mīr hazār who collected taxes for the government; they were generally known as nomads (aʿrāb) (in addition to the above mentioned document cf. also an ins̲h̲ā -collection of Samarḳand of ca. 1530, published by Volin 117-20). In the 17th and 18th centuries there is no information concerning these Arabs, but there is mention of them in the beginning of the 19th century, especially in various travel reports (quoted by Volin). Here we must distinguish two concepts: (1) A close group marked by strict endogamy, who are, however, in their physical appearance hardly different from their Iranian neighbours; they call themselves «Arabs» but accepted the language of the country they live in. There is a group of Tād̲j̲īk and a group of Uzbek-speaking "Arabs’ in the Samarḳand area. Travellers mention similar groups of «Arabs» in Turkmenistān, Ḵh̲īwa, Farg̲h̲āna and mountain Tād̲j̲īkistān. In the 19th century their number was assessed at between 50 and 60,000; Vinnikov (see Bibl .), 9, sticks to these numbers (in spite of the result of the census) in 1926. In the 19th century these «Arabs» were still under a mīr hazār, but by this time he no longer exercised any fiscal function. The figure mentioned in a Soviet census of 1926 is 28,978, that of 1939, 21,793. According to this it would appear that these groups of «Arabs» who already spoke the language of their area, were absorbed more and more into their Uzbek or Tād̲j̲īk surroundings. Their economic situation is also like that of their neighbours. As ¶ survivals of the matriarchal system, however, we still find the institution of the «avunculate» (a special connection between the nephew and his maternal uncle and the marriage of first cousins), in which at least one third of these «Arabs» lived before the revolution. (Compare M. O. Kosven, Avunkulat in Sovetskaya Etnografiya , 1948, no. i). (2) From these self-styled «Arabs» (obviously in a historical sense), we must distinguish groups which still speak Arabic. According to the above mentioned documents, it appears that this distinction goes back as far as the 16th century. This would mean that the settlement of these Arabs must have taken place some generations earlier, otherwise there could have been (in the case of nomads) no possibility of a partial linguistic assimilation. The Soviet census of 1926 gives the figure 4, 655 for these Arabs, who can be divided into the dialectally different tribes of Saʿnōnī and Saʿbōnī. They live largely in Uzbekistān (2,170) and in Tād̲j̲īkistān (2, 274). In 1939, Arab speaking inhabitants of Uzbekistan numbered about 1,750. It would appear that the Russian census of 1897, mentioning 1696 Arabs, had only the Arab speaking ones in mind; yet some doubt about this figure must remain, in view of the numbers mentioned in later years. Apparently this group, too, is in the process of being assimilated by its surroundings. The language of these Arabs has developed from a Mesopotamian dialect but has (like Maltese) developed into an independent branch of Arabic, and has split in two. The Central Asian Arabic language developed p and č even in pure Arabic words, on the other hand it lost the th, dh and partly the hamza . F often disappeared, and ḳ often became g; the ā usually became ĺ , the u in the personal suffix uh (u): ü . Stress vacillates; assimilation, inversion, and elision are frequent. The 2nd and 3rd person fem. pl. retain their endings (as in the bedouin dialects). One of the two dialects developed the prefix mi-in the imperfect tense (would this correspond to Iranian, or to Syrian and Egyptian Arabic?). A durativus praesentis developed under the influence of Turkish. As in the Caucasian languages (e.g. Old Georgian), the direct object is taken up again by a personal suffix in the verb (cf. also the Syrian development). " Kāna " is often used as an auxiliary verb (originally with a pluperfect meaning). The infinitive ends regularly in either — aḥān or — ān . The nūnation of the nouns is almost completely absent; plurals end in — īn /- āt (this also frequently in the case of masculine nouns), while broken plurals are rare. Arabic numerals have been replaced by Tād̲j̲īk ones almost completely. Status Constructus is retained, but word combinations of the Indo-Germanic type are frequent (Ḥaṭab mibīh, «wood-seller»). Usual word order: subject, object, predicate. Vocabulary largely Semitic, leaning to ʿIrāḳī and occasionally to peninsular Arabic. Bibliography (a) Historical: M. S. Andreev, in the Izvestiya Turkest. otdela. Russk. geogr. ob-va, 1924, 126-37 N. Burykina and M. Izmaylova, Nekotorye dannye po yazyku arabov kishlaka Džugary Bukharskogo okruga i kishlaka Džeynau Kashkadar´ inskogo okruga Uzbekskoy SSR, Zap. Kollegii Vostokovedov, 1931, 527-49 S. L. Volin, K istorii sredneaziatskikh arabov, Trudy vtoroy sessii assotsiatsii arabistov, Moscow and Leningrad 1941, 111-26 I. N. Vinnikov, Araby v SSSR, Sovetskaya Etnografiya, 1940, no. iv, 3-22 D. N. Logofet, Bukharskoe khanstvo pod russkim protektoratom, i, 1910 Bol´shaya Sovetskaya ¶ Entsiklopediya 2, ii, 598. (b) Language: Burykina and Izmaylova as above G. V. Cʿeretʿeli, K kharakteristike yazyka sredneaziatskikh arabov, Trudy vtoroy sessii assotsiatsii arabistov, Moscow and Leningrad 1941, 133-48 idem, Materialy dlya izučeniya arabskikh dialektov Sredney Azii, Zap. lnstituta Vostokvedeniya Akademii Nauk SSSR, 1939, 254-83. (Not seen: Zarubin: Spisok narodnostey SSSR, Leningrad 1927; N. B. Arkhipov, Sredne-aziatskie respubliki 3, Leningrad 1930). (B. Spuler)
At the end of the year 18/639, an Arab army appeared on the Syro-Egyptian frontier and commenced the conquest of Egypt. On 20 Rabīʿ II 20/9 April 641, a treaty was signed which wrested Egyptian territory or, more precisely the autochthonous population, from Byzantine domination. Alexandria still held out, and only surrendered eighteen months later. Viewed as a whole, the operations give the impression of an advance carried out no doubt with enthusiasm, but also of a carefully planned offensive. Certain papyri of this period assume particular importance. We possess requisition orders for the billeting and provisioning of Arab troops, and we learn that the expenses incurred by the villages were remitted from the taxes for the following year. From information supplied by the same documents, we see advancing into the country a well-equipped army: armoured cavalry and infantry, accompanied by a flotilla for operations in Upper Egypt. Teams of blacksmiths and armourers were formed for the repair of weapons. This information is based on Greek texts, some of which are indeed accompanied by an Arabic translation, but if the initiation of similar measures was the duty of the Coptic civil administrators, it is a fact that the Arab military leaders were fully aware of them. All this indicates training and discipline, and we may suppose that Bedouin elements did not form the major part of the Arab army. ʿAmr b. al-ʿĀṣ relied in the main on a first contigent of Yemenite origin, nearly all from the ʿAkk tribe, and it is apparent from the names of the districts of Fusṭāṭ that the majority of the groups were Yemenite. On the other hand, contingents of the Ḏj̲ud̲h̲ām and Lak̲h̲m tribes, who had formed part of the population of the G̲h̲assānid Kingdom and had remained neutral at the battle of the Yarmūk, had joined the army of Egypt. The largest figure recorded of the numbers of the Arab warriors is 15,000 men; this seems to be a maximum figure, but not an impossible one. After the conquest the Arabs remained in their tribal groups: in this connexion, the names of the districts of Fuṣṭāṭ are again revealing. It may be questioned whether, in the beginning, the Arabs thought of anything but exploitation of the country by the military, who formed a de facto aristocracy which did not admit to its ranks any native of the country or mix with the inhabitants since it was forbidden to acquire land. The army of occupation was distributed between Fuṣṭāṭ, Alexandria, and various posts scattered along the Mediterranean coast, on the desert frontiers of the Delta, and on the Nubian borders. We lack any critical basis on which to form an estimate of the numbers of these garrisons, which were heavily reinforced, since in 43/663 12,000 men were needed in Alexandria alone. With a view to increasing their cohesion, these elements were organised in tribes. The members of each tribe were divided into sections of seven or ten, ¶ under the control of a syndic, who received their pay, and also administered orphans’ pensions under the supervision of the ḳāḍī . Every morning an official visited the tribes and registered new births. In 109/727, the Comptroller of Finance in Egypt installed an important part of the Ḳays tribe in the region of Bilbais: the figure 3,000, which we are given, seems to include women and children. These Ḳaysites who, as camel-drivers, participated in the traffic on the Fuṣṭāṭ-Ḳulzum route, were probably liable to military service, since they were registered on the pay-rolls. These reinforcements had been to some extent necessitated by the first revolt of the Copts, which occurred in 107—725. When the Christian historian of the Alexandrian patriarchate is describing this, he writes «One tribe was situated in the eastern desert of Egypt, between Bilbais and Ḳulzum on the coast; these were Muslims, who were known as Arabs». This mode of expression seems to postulate that the indigenous Muslims, doubtless a minority of the whole population, were at that time more numerous than the Arabs. These Arabs preserved for more than two centuries the memory of their tribe of origin, and in the majority of the funeral steles, in the cemeteries at Aswān and Fuṣṭāṭ, the name of the deceased is habitually followed by the ethnic appellation indicating the tribe. It was the Arab title of nobility, and Coptic converts were, in the beginning, second-class Muslims. Some of the latter aspired further, and a judicial scandal which took place in 194-5/810-2 proves that the Arab tribes were still strong enough to appeal to Bag̲h̲dād against the judgement of a ḳāḍī of dubious integrity which conferred on Copts the status of pure-bred Arabs. We observe that in the course of the 3rd/9th century surnames relating to tribes give way gradually to surnames of geographical significance; here, too the funeral steles are documents of the greatest value, and furnish us with toponymic surnames. The Muslims of Fusṭāṭ, at the beginning of the 3rd/9th century, must have been mainly autochthonous elements, installed in all types of sedentary employment, in government service or in trade; the Arabs, occupied in suppressing revolts in the Delta in the course of the preceding century, were then struck off the military rolls as a result of the influx of Ḵh̲urāsānīs, and later of Turks, and had probably resumed in the country side the principal occupation of their ancestors, the raising of live-stock. At all events, from then on they are not mentioned in the towns. Descendants of former soldiers, moreover, acquired land: we find the proof of this in the fact that the government claimed from them the k̲h̲arād̲j̲ , or land tax. They thus became mingled with the indigenous population, which, at the beginning of the 3rd/9th century, was mainly Muslim; on the other hand, the Arabic language was used to an increasing extent by the Copts. The majority of the army, of Turkish stock, could not have made any distinction between the truly autochthonous elements and the descendants of Arab immigrants. Finally, in 219/834, groups of the Lak̲h̲m and Ḏj̲ud̲h̲ām tribes rebelled in the Delta: they were easily dispersed, and no further mention is made of their rights. The Arabs re-appear, even frequently, in the history of Egypt: they remained organised in tribes, some of which retained their nomad habits. They were mobilised as reserve troops in times of crisis, for example at the time of the landing by the Crusaders at Damietta. Later governments were obliged periodically to exercise their authority against ¶ them, either to collect taxes, or to suppress banditry. In general, these interventions were bloody affairs, and were virtually punitive expeditions. The most significant events were set in train by the temporary migration, in the 5th/11th century, of the Banū Hilāl and the Banū Sulaym before their destructive onslaught on North Africa. It should not be forgotten that a group of Bedouin from the Arabian Peninsula tried to resist the advance of French troops in Upper Egypt in 1799. Recent censuses have been vague in the extreme: it is estimated that the Bedouin scattered among the deserts of Egypt number about 50,000. Bibliography Ibn ʿAbd al-Hakam, Futūḥ Miṣr, ed. by Torrey Kindi, Wulāt Miṣr, ed. by Guest Maḳrīzī, Ḵh̲iṭaṭ, Būlāḳ ed. and the Institut français ed. Ḳalḳas̲h̲andī, Nihāyat al-ʿarab fī maʿrifat ḳabāʾil al-ʿArab Quatremčre, Mémoire sur les tribus arabes établies en Egypte, in Mémoires géographiques et historiques sur l’Egypte ed. and trans, by G. Wiet G. Wiet, Précis d’Histoire d’Egypte, II idem, Histoire de la Nation égyptienne, vol. IV Ibn Iyās. (G. Wiet)
It is extremely difficult to enumerate the Arab elements which, from the year 27/647 onwards, entered North Africa. Wec an only accept with the usual reservations the first number of 20,000, representing the fighting men from the Ḥid̲j̲āz, furnished by the tribes and grouped round their chiefs, reinforced by contingents taken from the army of Egypt. The first expeditions were nothing more than long-distance raids, without any intention of settling in the country. This ambition appears with ʿUḳba b. Nāfiʿ, who founded al-Ḳayrawān [q.v.] in 50/670. The death of this chief and the occupation of al-Ḳayrawān by the Berbers led to the despatch of fresh contingents. From then on, every serious failure on the part of the invaders, every Berber rising, every new phase in the arduous task of conquest, occasioned the arrival of reinforcements. Under the Umayyads, elements derived from the d̲j̲und, detached from the Syrian garrisons, and constituting regiments which already had an individual character, took the place of the fighting men recruited in Arabia. Under the ʿAbbāsids, the Ḵh̲urāsān militia joined forces with the Syrians, or relieved them. All these elements, living in groups as in the East, were distributed among the towns of the conquered territory. As is well known, their haughtiness as conquerors, their demands and their lack of discipline were a source of the gravest embarrassment to the governors of Ifrīḳiya, and the Ag̲h̲labid amirs, obliged to subdue them with great bloodshed, found them employment in Sicily. Along with the fighting men intended to effect the first occupation of the country, the Arab world sent civilian elements. Apart from the governors and their entourage, kinsmen and clients, there were men of a religious character, who, from the time of the caliphate of ʿUmar b. ʿAbd al-ʿAzīz (99-101/717-20), undertook the methodical conversion of the Berbers. There were also merchants hoping to prosper in fresh territory reputedly rich in resources. These Arab immigrants constituted exclusively urban elements. The towns, where they formed a considerable proportion of the population, were centres of arabisation. By virtue of the prestige enjoyed by the conquerors, through the education given in the Ḳurʾānic schools and the mosques, and through economic relations and mutual contact in ¶ the markets, the Arabic language spread simultaneously with Islam in the cities and their environs. Al-Ḳayrawān played an important part in this process, but the other garrisons of Ifrīḳiya and its western marches were also able to spread their influence over a limited area. The Arab immigration of which the Hilāli invasion was the first phase was very different from the Muslim conquest and its consequences, both as regards those who took part in it and their role in the history of Barbary. The initial cause of this disaster was as follows:—in the middle of the 5th/11th century, the amir al-Muʿizz of the Banū Zīrī [see zīrids] branch of the Ṣanhād̲j̲a, which governed Ifrīḳiya in the name of the Fātimid caliph al-Mustanṣir, broke with his suzerain in Cairo, and the latter, on the advice of his minister al-Yāzūrī, despatched against the rebel kingdom the Arab nomads then encamped east of the Nile, recognising in advance their title to any towns and rural districts which they could conquer. The Banū Hilāl [see hilāl], who formed the first wave of this «westward movement» (tag̲h̲rīb), and also the Banū Sulaym, who came on the scene later, were connected through their common ancestor Manṣūr b. Ḳays with the powerful line of Muḍar. Both had previously dwelt in Nad̲j̲d, and groups of the two families continued to live there. Brought late within the pale of Islam, they had migrated in considerable numbers to Upper Mesopotamia and the Syrian desert. Their independent nature revealed itself immediately after the death of the Prophet. The Umayyads, and the ʿAbbāsids even more, had to punish their plundering activities conducted in particular at the expense of Meccan pilgrims. In the 4th/10th century they took part in the Carmathian revolt. The Fāṭimid caliph al-ʿAzīz crushed the movement (368/978) and forced the Arabs who had supported it to transfer themselves to Upper Egypt. It was from there that they set out to conquer Ifrīḳiya. At the moment when their first bands, which could have numbered barely a million, reached the Zīrid kingdom of al-Ḳayrawān and caused its downfall, the most powerful of the Banū Hilāl were the Riyāḥ, who occupied the plains of Tunisia. Further east, the kingdom of the Ḥammādids [q.v.] and the Zāb ]q.v.] received the At̲h̲bed̲j̲. This Arab expansion, whose limits in the 6th/12th century are described by Idrīsī, caused the exodus of Ḥammādids from the Ḳalʿa to al-Bijāya and drove the Zanāta nomads towards the plains of Oran. The arrival of fresh bands led subsequently to an extension of the territory and to alterations in the distribution of the Arabs. The most important of these waves of immigrants was, starting from the end of the 12th century, that of the Banū Sulaym, who came from Tripolitania. At first allied to the Armenian adventurer Ḳaraḳūs̲h̲, then to the Banū G̲h̲āniya who attempted to revive Almoravid power, they placed themselves at the service of the Ḥafṣids, the Almohad governors of Ifrīḳiya, who assured the fortunes of this great tribe. Thus Ifrīḳiya, the first domain of the Banū Hilāl, remained, with the Sulaym, the region where the Arabs were the most numerous and most powerful. But no part of North Africa escaped what was considered by Ibn Ḵh̲aldūn to be an irreparable disaster. The quest by new arrivals for lands as yet unoccupied and for sedentary populations to exploit, the repulse of the weak by the strong, the advance of certain tribes, such as the Maʿḳil of Southern Morocco, from the western boundaries of the desert, were the quasi-normal causes of their «westward movement». To these must ¶ be added the mass transfers effected by the Mag̲h̲ribī rulers within their own territories of Arab contingents on whose collaboration they rashly counted. For example the transfer in 583/1187 of the tribes of Ifrīḳiya by the Almohad al-Manṣur who, wishing to use them in Spain, granted them the sub-atlantic plains of Morocco which were then uninhabited. The whole economy of Barbary was overthrown by this expansion. With their North African territory, where they lived during the summer, these pastoral nomads combined the corresponding Saharan territories, where they migrated in autumn with their families and where they found new pasturages for their camels. At the two extremities of the annual migration, they possessed a source of income: by right of protection they claimed taxes in kind from the people of the oases, cultivators of date-palms; on the sedentary population of the north they levied imposts which the rulers had assigned to them in the form of iḳtāʿ [q.v.], or as part of the tax (d̲j̲ibāya) for whose collection they were responsible. Intimately associated with Berber life, these eastern Bedouin naturally played a large part in the propagation of the Arabic language, and it has been thought possible still to recognise in dialect characteristics which seem to mark the difference between the contributions of the great tribes, Hilāl, Sulaym, and Maʿḳil. Simultaneously, however, with arabisation of the Berbers, one must take into account the berberisation of the Arabs, the progressive tendency towards a sedentary form of existence, and the adoption of the way of life of the autochthones by groups of immigrants who had become irremedially impoverished. Bibliography Ibn Ḵh̲aldūn, ʿIbar, ed. de Slane, 2 vol. Paris 1847-51 trans. de Slane (Histoire des Berbčres) 4 vols. Algiers 1852-56 Ibn al-At̲h̲īr, trans. Fagnan Yaʿḳūbī, Buldān, trans. G. Wiet, Cairo 1937 Tīd̲j̲ānī, Riḥla, trans. Rousseau, JA 1852, ii, 1853, i Idrīsī, al-Mag̲h̲rib Fournel, Les Berbers, 2 vols., Paris 1857-75 Carette, Recherches sur les origines et les migrations des tribus de l’Afrique septentrionale (Exploration scientifique de l’Algérie) Paris 1853 Carette and Warnier, Notice sur la division territoriale de l’Algérie. Tableau des Établissements français, 1844-45 and the 1846 map Nomenclature et répartition des tribus de la Tunisie, Chalon-sur-Saône, 1900 A. Bernard and N. Lacroix, l’évolution du nomadisme, Algiers-Paris 1906 E. Mercier, Comment l’Afrique Septentrionale a été arabisée, Constantine 1874 G. Marçais, Les Arabes en Berbčrie du XI° au XIV° siècle, Constantine-Paris 1913 idem, La Berbčrie musulmane et l’Orient au moyen âge, Paris 1946 W. Marçais, Comment l’Afrique du Nord a été arabisée, in AIEO, 1938. (G. Marçais) Cite this page Grohmann, A., Caskel, W., Spuler, B., Wiet, G. and Marçais, G., «al-ʿArab», in: Encyclopaedia of Islam, Second Edition, Edited by: P. Bearman, Th. Bianquis, C.E. Bosworth, E. van Donzel, W.P. Heinrichs. Consulted online on 10 January 2017 <http://dx.doi.org/10.1163/1573-3912_islam_COM_0058> |
Encyclopaedia of Islam, THREE
| Арабы (антропология) (1,714 слов)
«Араб» (в антропологии) — это прежде всего этнический термин, обозначающий людей, определённых общим языком и предполагаемым общим спусками. Как и во всех таких терминах, историческая трансформация значения слова «араб» была непрерывным процессом, даже если современные арабские националисты, как и их коллеги в другом месте, приписывают термин далекая древность и неизменная идентичность. Использование термина «араб» в поздних доисламских (Ar. Jāhilī) стихах предполагает, что оно относилось прежде всего к племенам, говорящим на семитских языках Аравийского полуострова. Использование Корана и другие источники для Аравии первого и седьмого веков предполагают, что «араб» относился главным образом к верблюжьим пастбищам, пасторальным бедуинским племенам региона, которые гордо отличались от других групп. Пастбищные кочевники были меньшинством населения во времена Пророка и сосуществовали с другими группами, основанными на сельском хозяйстве, торговле и городской жизни, но они представляли собой мощный культурный идеал. Этот термин ещё не приобрел современного смысла людей, разделяющих общий язык, предполагаемый общий спуск, культурные черты и, по крайней мере, с конца девятнадцатого века, стремление к политическому единству.
В процессе завоевания Плодородного Полумесяца, Северной Африки, Ирана, Средней Азии и частей Индии и Европы значение «араб» было глубоко изменено. Культуры и цивилизации ассимилированных регионов с их христианским, еврейским и зороастрийским населением были не только под влиянием арабских захватчиков, но и постепенно изменили характер самой арабской идентичности. Покоряемая популяция, возможно, была подчинена политически, но их административные навыки, ремесла, искусство и мировоззрения медленно привели к глубоким изменениям в завоевателях. В первые годы арабских завоеваний можно было перейти в ислам и в то же время стать арабами, вступая в отношения с арабами. В конце концов, однако, ограничения были применены к конверсии (Буллиет), так что обращение в ислам и приобретение арабской идентичности стали отдельными процессами.
С ранних исламских веков до настоящего времени использование арабского языка распространилось до тех пор, пока оно не стало и остается на сегодняшний день основным религиозным языком в мире, насчитывающим 2.04 миллиарда мусульман (оценка по состоянию на 2011 год, или 23 процента населения мира). Несмотря на то, что большинство современных мусульман не могут говорить, арабские арабы сегодня явно являются меньшинством в мусульманском мире — арабский язык глубоко повлиял на язык и мысли других мусульман, поскольку он почитается как язык, на котором Бог раскрыл Коран. Арабский язык также стал языком высокой цивилизации в ранние исламские века и стал основным языком торговли и торговли. От Марокко на западе до Султаната Оман, Ирак и западного Ирана на востоке арабский язык постепенно стал основным языком религии, управления, коммерции, поэзии, литературы и повседневной жизни. Однако в этой последней роли она все ещё находится в конкуренции с берберскими языками Северной Африки, нубийскими языками в Верхнем Египте и Судане, различными южноарабскими языками на юге Омана, курдскими и другими языками в Плодородном Полумесяце. Арабский язык является одним из важнейших компонентов современной арабской идентичности. Хотя это восприятие широко распространено арабами, язык служит лингва-франкой только для тех, кто получил образование в своей классической форме или в упрощенном современном разнообразии. Сравнительно с исторической трансформацией латыни полезно: в Европе латынь была перемещена даже как язык образованного дискурса задолго до промышленной революции и развития современных национальных государств. По всей Европе языковые языки все чаще становились носителями как письменного, так и разговорного выражения, а рост стандартного национального образования с середины девятнадцатого века продолжал стандартизацию французского, немецкого, итальянского, испанского и других языков. Тесная связь между арабским и словом Божьим замедлила сопоставимое развитие в арабском мире. Сила классического арабского языка (фуша) лежит, в частности, в её религиозной основе, но эта идентичность также служила мощным тормозом для языковой адаптации, так что многие диалекты устного или «вульгатного» (арабского) арабского языка часто взаимно непонятны. Например, необразованным носителям арабского залива трудно понять ораторов из арабо-африканского арабского языка. Тем не менее, несмотря на широкие различия в разговорных диалектах и независимо от того, насколько много расхождений может быть отмечено подготовленным лингвистом, арабы из таких далеких мест, как Фес и Низва, Багдад и Бенгази, убеждают себя в том, что разговорный язык их конкретного региона или города остается особенно близко к классическому арабскому. Только тогда, когда они овладели конвенциями современного арабского языка образованных ораторов, ораторы из разных частей арабского мира легко общаются. Появилась упрощенная форма классического арабского языка, иногда называемого современным стандартным арабским языком, в которой архаичный словарь был обрезан, и были введены кредитные слова и введены новые структурные формы. Он формирует основу современного образованного использования в лекционных залах, газетах и вещательных СМИ. Распространение спутникового телевидения на арабском языке с 1996 года ещё больше ускорило его широкое понимание и использование. Хотя арабы были объединены языком и общей культурой, арабы были политически разделены с первых исламских веков. В первые годы исламской империи ислам, арабский язык и общее происхождение способствовали восприятию общей идентичности, но тогда политическая и социальная значимость этой общей идентичности отступила. С заметным исключением Марокко, большинство арабоязычных регионов Ближнего Востока и Северной Африки стали оттоманскими провинциями, начиная с десятого-шестнадцатого века. В течение девятнадцатого века концепция национального государства охватила Европу, получив значительную поддержку со стороны населения, и это повлияло на сопоставимые события в других странах. Например, война за независимость Греции от Османской империи (1821-9) привела к формированию государства, основанного на общей этнической и языковой идентичности, а события в других странах Европы привели пример, который не был утрачен политически активными элементами в арабско-говорящих провинциях. Сегодня арабы оглядываются на период с середины девятнадцатого века до первой мировой войны как «ренессанс» (нахша). Особенно во второй половине девятнадцатого века появилось понятие панарабизма как аналога европейских националистических движений. Как христианские, так и мусульманские арабы, а также некоторые еврейские арабы (особенно в Марокко) сыграли значительную роль в этом движении, придав ему светский акцент. Хотя в последнее время появились различные попытки арабского единства, политическая солидарность остается невыполненным стремлением. Основным наследием короткоживущего союза (1958-61) Египта и Сирии, называемого Объединенной Арабской Республикой, был сам термин «Арабская Республика», который впоследствии стал частью официальных названий нескольких других государств в регионе. Популярный энтузиазм в отношении концепции арабского единства был ошеломляющим, когда он был представлен в 1950-х годах. Риторика единства значительно различалась среди его сторонников, но настойчивые общие элементы включали понятие общерегионального этнического фундамента (qawmiyya) с соответствующим уклоном лояльности к определённым национальным государствам (waṭaniyya), который часто очернялся, в период расцвета панарабизма в 1950-х и начале 1960-х годов, как «регионализм» (iqlīmiyya). Практически, однако, союз Египта и Сирии выявил значительные региональные различия между арабскими государствами и тот факт, что политическое единство стремилось прежде всего правящей элиты, особенно под знаменами насеризма и идеологии Бата Сирии и Ирака. Обращение светских панарабских идеологий значительно ослабело к 1970-м годам, и правящие элиты государств региона стремились укрепить чувство национальной идентичности среди своих граждан. Однако во всех случаях лояльность к социальным группам, которые ограничивают или обходят государство, остаются важными, в том числе исламская умма, «арабская нация», курдская и берберская идентичности и другие. Например, в Марокко сложные сети родства, покровительства и дружбы пересекают границы лингвистической, племенной, городской и деревенской идентичности, чтобы обеспечить поддержку отдельным лицам, которые вкладывают много энергии в поддержание этих многочисленных связей и их адаптацию к изменившимся обстоятельствам. В Саудовской Аравии сложные, совпадающие связи брака, коммерческой и правительственной деятельности и патронаж создают сеть отношений, которые значительно смягчают региональные, классовые и религиозные различия. Классические понятия насаба и ḥasab остаются значимыми, но все чаще подвергаются решительной оспариваемой интерпретации. Назаб относится к своему происхождению, то есть к влиянию своих предков (прежде всего отцовских) на своего нынешнего персонажа, а ḥasab — это уважение, которое человек приобретает через индивидуальные заслуги и поступки. Подобно всеобъемлющей, но неэксклюзивной концепции арабской идентичности, эти концепции обеспечивают прочную, но гибкую основу для разработки взаимосвязанных сетей обязательств и лояльности в обществе. |
Arabs (anthropology) (1,714 words)
«Arab» (in anthropology) is a primarily ethnic term denoting a people defined by a common language and putative common descent. As with all such terms, the historical transformation of the meaning of the word ʿarab has been a continuous process, even as contemporary Arab nationalists, like their counterparts elsewhere, ascribe to the term a distant antiquity and an unchanging identity. Usage of the term ʿarab in late pre-Islamic (Ar. jāhilī) poetry suggests that it referred primarily to the tribes speaking Semitic languages of the Arabian Peninsula. Qurʾānic usage and other sources for first/seventh-century Arabia suggest that ʿarab referred principally to the camel-herding, pastoral Bedouin tribes of the region, who distinguished themselves proudly from other groups. Camel-herding, pastoral nomads were a minority of the population at the time of the Prophet and coexisted with other groups based upon agriculture, commerce, and urban life, but they represented a powerful cultural ideal. The term had yet to acquire its modern meaning of people sharing a common language, a putative common descent, cultural traits, and, at least since the late nineteenth century, an aspiration to political unity. During the early Islamic centuries, Arab identity implied the elaboration of patrilineal genealogies and persuasive efforts to have them accepted as genuine. The practical incentives for achieving the recognition of such claims included social honour and exemption from certain taxes. In the process of conquering the Fertile Crescent, North Africa, Iran, Central Asia, and parts of India and Europe, the meaning of «Arab» was profoundly modified. The cultures and civilisations of the assimilated regions with their Christian, Jewish, and Zoroastrian populations were not only influenced by the Arab invaders but also gradually modified the nature of Arab identity itself. The conquered populations may have been subjugated politically, but their administrative skills, crafts, arts, and worldviews slowly wrought profound changes in the conquerors. In the first years of the Arab conquests, it was possible to convert to Islam and, at the same time, become Arab, by entering into a client relationship with an Arab tribe. Eventually, however, restrictions were placed upon conversion (Bulliet), so that conversion to Islam and the acquisition of Arab identity became separate processes. A second, more widespread use of the term ʿarab, which emerged in the early Islamic centuries referred to the community of those who spoke Arabic, as in the well-known Qurʾānic passage (Q 12:2), «We have sent it down as an Arabic Qurʾān, that you may understand.» In this sense, ʿarab was opposed to ʿajam, a term that meant those unable to express themselves clearly in Arabic, primarily Persians. From the early Islamic centuries to the present, the use of Arabic spread until it became, and remains today, the major religious language of the world’s estimated 2.04 billion Muslims (estimate as of 2011, or 23 percent of the world’s population). Even though the majority of present-day Muslims cannot speak Arabic—Arabs are today distinctly a minority in the Muslim world—the Arabic language has profoundly influenced the language and thought of other Muslims, because it is revered as the language in which God revealed the Qurʾān. Arabic also emerged as a language of high civilisation in the early Islamic centuries and became a major language of trade and commerce. From Morocco in the west to the Sultanate of Oman, Iraq, and western Iran in the east, Arabic gradually became the principal language of religion, administration, commerce, poetry, literature, and everyday life. In this latter role, however, it still finds itself in competition with the Berber languages of North Africa, the Nubian languages in Upper Egypt and the Sudan, various South Arabian languages in southern Oman, and Kurdish and other languages in the Fertile Crescent. The Arabic language is one of the most important components of contemporary Arab identity. Although this perception is widely shared by Arabs, the language serves as a lingua franca only for those educated in its classical form or in its simplified contemporary variety. A comparison with the historical transformation of Latin is useful: in Europe, Latin was displaced even as the language of educated discourse well before the industrial revolution and the development of modern nation states. Throughout Europe, the vernacular languages increasingly became the vehicle of both written and spoken expression, and the growth of standard national education from the mid-nineteenth century onwards furthered the standardisation of French, German, Italian, Spanish, and other languages. The close association between Arabic and the word of God slowed a comparable development in the Arab world. The strength of classical Arabic (fuṣḥa) lies particularly in its religious basis, but this identity has also served as a powerful brake on linguistic adaptation, so that the many dialects of spoken or «vulgate» (ʿāmmī) Arabic are often mutually unintelligible. Uneducated speakers of Gulf Arabic, for example, find it difficult to understand speakers of North African Arabic. Nevertheless, despite the wide variation in spoken dialects and no matter how many discrepancies might be noted by the trained linguist, Arabs from such distant places as Fez and Nizwa, Baghdad and Benghazi, persuade themselves that the spoken language of their particular region or town remains especially close to classical Arabic. Only when they have mastered the conventions of the modern Arabic of educated speakers can speakers from different parts of the Arab world communicate readily. A simplified form of classical Arabic, sometimes called modern standard Arabic, has evolved, in which archaic vocabulary has been pruned and loan words and new structural forms have been introduced. It forms the basis of contemporary educated usage in lecture halls, newspapers, and the broadcast media. The proliferation of Arabic-language satellite television since 1996 has further accelerated its widespread comprehension and use. Although unified by language and shared culture, Arabs have been politically divided since the first Islamic centuries. In the early years of the Islamic empire, Islam, Arabic, and shared origins contributed to the perception of shared identity, but the political and social significance of this common identity then receded. With the conspicuous exception of Morocco, most Arabic-speaking regions of the Middle East and North Africa became Ottoman provinces beginning in the tenth/sixteenth century. During the nineteenth century, the concept of the nation state swept Europe, generating considerable popular support, and it influenced comparable developments elsewhere. The war for Greek independence from the Ottoman Empire (1821-9), for instance, resulted in the formation of a state based on a shared ethnic and linguistic identity, and developments elsewhere in Europe set an example that was not lost upon politically active elements in the Arabic-speaking provinces. Arabs today look back on the period from the mid-nineteenth century to World War I as the «renaissance» (nahḍa). Especially in the latter part of the nineteenth century, the notion of pan-Arabism as the counterpart of European nationalist movements began to emerge. Both Christian and Muslim Arabs, as well as some Jewish Arabs (especially in Morocco), played a significant role in this movement, giving it a secular emphasis. Although various attempts at Arab unity have emerged in recent times, political solidarity remains an unfulfilled aspiration. A principal legacy of the short-lived union (1958-61) of Egypt and Syria, called the United Arab Republic, was the term «Arab Republic» itself, which subsequently became part of the official names of several other states in the region. Popular enthusiasm for the concept of Arab unity was overwhelming when it was introduced in the 1950s. The rhetoric of unity varied considerably amongst its proponents, but the persistent common elements included the notion of a region-wide ethnic foundation (qawmiyya), with a corresponding de-emphasis of loyalty to particular nation states (waṭaniyya), which was often denigrated, in the heyday of pan-Arabism in the 1950s and early 1960s, as «regionalism» (iqlīmiyya). Practically, however, the union of Egypt and Syria highlighted significant regional differences among Arab states and the fact that political unity was aspired to primarily by the ruling elites, especially under the banners of Nasserism and the Baʿth ideology of Syria and Iraq. The appeal of secular pan-Arab ideologies waned significantly by the 1970s, and the governing elites of the states of the region sought to foster a sense of national identity among their citizens. In all cases, however, loyalties to social groups that limit or bypass the state remain important—including the Islamic umma, the "Arab nation, " Kurdish and Berber identities, and others. In Morocco, for example, complex networks of kinship, patronage, and friendship cut across the boundaries of linguistic, tribal, city, and village identity to provide support for individuals, who invest a great deal of energy in sustaining these multiple ties and adapting them to changed circumstances. In Saudi Arabia, the complex, overlapping bonds of marriage, commercial and governmental activity, and patronage create a web of relationships that mitigate significantly regional, class, and religious divisions. Classical notions of nasab and ḥasab remain significant but are increasingly subject to vigorously contested interpretation. Nasab refers to one’s descent—that is, the influence of one’s ancestors (primarily paternal) upon one’s present character—and ḥasab is the esteem a person acquires through individual merit and deeds. Like the overarching but nonexclusive concept of Arab identity, these concepts provide a strong yet flexible framework for elaborating interlocking networks of obligation and loyalty in society. |
- Fouad Ajami, The Arab predicament, New York 1992 (updated ed.)
- Halim Barakat, The Arab world. Society, culture, and state, Berkeley 1993
- Jacques Berque, The Arabs. Their history and future, trans. Jean Stewart, London 1964
- Richard W. Bulliet, Islam. The view from the edge, New York 1994
- Dale F. Eickelman, The Middle East and Central Asia. An anthropological approach (Upper Saddle River NJ 20024), 192—214
- Maxime Rodinson, The Arabs, trans. Arthur Goldhammer, Chicago 1981
- Lawrence Rosen, Bargaining for reality. The construction of social relations in a Muslim community, Chicago 1984 (especially good for indicating the permeability of Arab-Berber linguistic and ethnic boundaries).
Encyclopaedia of Islam, THREE
Арабы (исторические) (3,196 слов)
Арабы («араб») в качестве обозначения для групп людей в Аравии и прилегающих районах документируются непрерывно с середины девятого века B.C.E. в данный момент.
Этот термин впервые появляется как эпитет человека, называемого Гиндибу ар-ба-аа (= арбайа), чье имя содержится в списке царей Сирии в монолитной надписи ассирийского царя Сальманера III (т. 858) −24 до н. э.), описывая битву при Каркаре в 853 г. до н. э. В ассирийских надписях со времен Тиглата Пилезера III (r. 744-27 B.C.E.), люди, называемые арабами, упоминаются как обитатели сирийской пустыни в оазисе Дума и вокруг него. Они были целью, по крайней мере, двух крупных ассирийских нападений под Сеннахирибом и Ассурбанипалом. Арабы в сирийской пустыне также появляются несколько раз в Ветхом Завете (например, Иеремия 25: 18-26). Арабы и арбаи также встречаются в надписях царей Ахеменидов (Дарий I, Ксеркс I, Артаксеркс I) и являются в Геродоте обозначается как ἀράβ ιοι. Геродот (ок. 430 г. до н. э.) ἀράβ ιοι жил в районе между восточной дельтой Нила, южной Палестиной и Синайским полуостровом (Геродот 2.75, 3.5). Этот регион управлялся арабами до 106 ° С., Когда он был включен в римскую имперскую систему как провинциальную Аравию. Одним из его правителей был Гешем / Гашму ха-карби («араб»), упомянутый в Неемии (2:19, 4: 7, 6: 1-2), который жил во второй половине V в. В течение, по крайней мере, последних двух столетий своей независимости эта область управлялась королями «NBṬ», набатейцев. Арабы также задокументированы в эллинистический и раннеримский период в Лавране (в современной Сирии и Иордании), долине Бекаа (аль-Бикья) Ливана, центральной и северной Сирии (вокруг Ал-Ристана и Цинасприна), центральной Месопотамии, и Южной Аравии. В Месопотамии они были важной составляющей государства, правившего от Хатры от первого до середины третьего века C.E., служащего буфером между Парфией и Римом. Арабы также упоминаются в тот же период в Осрхоене и Адиабене, королевствах в Месопотамии. В Южной Аравии арабы упоминаются около сорока раз в сабейских и кабатанских надписях с первого по шестой столетий. Однако изолированное раннее упоминание («rbm») можно, однако, найти в надписи RÉS (Répertoire d'épigraphie sémitique) 3945 Сабеянский правитель Карибвиль Ватар, относящийся к седьмому или шестому столетию до нашей эры Доисламские данные не подтверждают идею о том, что «араб» является общим обозначением для людей, живущих на полуострове. Вместо этого арабы появляются как группы, живущие среди других групп в вышеупомянутых областях. Случайное использование «арабского» в качестве общего термина в греческом и латинском текстах основано на использовании «Аравии» как названия всего полуострова, обозначение, восходящее к греческим открытиям, связанным с походом Александра Великого. Греческие географы из Эратосфена Кирине (д. 202 г. до н. э.) впоследствии называли недавно открытую землю «Аравия», а её обитатели иногда назывались арабами, ἄραβες или ἀράβιοι. Кроме того, доказательства не подтверждают идею о том, что «араб» в это время обозначил кочевников, бедуинов или обитателей пустынь в целом. В дополнение к тому, что эти термины не обязательно являются синонимами, классическая бедуинская культура возникла позже, особенно в третьем веке н. э. Поскольку слово «араб» происходит уже в девятом веке до нашей эры, оно не может относиться к бедуину такого рода (Caskel , Die Bedeutung и Zur Beduinisierung, Bulliet, 28-110, Knauf, Midian, 9-15). У арабов в древности были особые отношения с верблюдом, запечатленные уже в их первом появлении в Каркаре. Согласно свидетельствам ассирийцев, арабов в Думе управляли священники-царицы, ацкаллату. С иврита (Иеремия 25: 23-4) и греческих источников (Геродот 3.8, Диодор Сикулус 19.94.2-95.2) мы слышим, что они не дошли до почвы, они не пили вино, они не жили в домах, построенных из камня, они поклонялись только двум богам, Рухэ и Алилату (= Аллат), и они специально обрезали свои волосы. На ассирийских рельефах видно, что они были одеты в короткую одежду-поясницу, например, izār современных мужчин-паломников в Мекку. Источники также различают арабов и набатейцев, хотя они явно тесно связаны, как и в королевстве между Палестиной, Египтом и северо-западной Аравией, которые управляются королями, называемыми в литературных источниках «Короли набатейцев» или «Короли арабов». Арабы почти всегда появляются в военных контекстах и широко используются в качестве вспомогательных войск, пограничников и полицейских сил со стороны империй, что может объяснять их два разных обозначения: ассирийцы сражались против арабов, но в основном их называют arbāya. Аналогичным образом, в Южной Аравии враги сабейских и химьяритских царей являются «крабами», тогда как их вспомогательные силы, союзники и пограничники в основном называются «эрб». Арабы, нанятые империями, часто находились под особым командованием, представленным офицером, называемым kbr в Южной Аравии, ἀραβάρχες в Египте, Набатее и Сирии, а также рбитом или sh-ly-ṭ-'(mustiṭ') в Хатра (в современном Ираке) и Осрхоене. Наконец, ἀράβιοι появляются в великой мифической сцене в Dionysiaca Ноннос, написанной в пятом веке C.E., но возвращаясь к греческому тексту примерно от 400 B.C.E. В этом эпосе (20: 142-21: 325; 40: 294-9) арабы составляют окружение полубожественного героя Ликурга в его борьбе против Диониса, бога вина. Сам миф происходит на юге Сирии, где как Ликург, так и арабское присутствие хорошо документированы в текстах и надписях с поздней античности. Термин «араб» исчезает из источников, связанных с Северной Аравией, примерно с 300 ° С. и далее. Намараская надпись от 328 ° С. (Дюссо) является, по сути, последним главным свидетельством арабов в сирийской пустыне. «RB», упомянутый в этой надписи (управляемой mr' l-qys), следует искать в этой области. В четвёртом веке арабы заменяются сарацинами в греко-латинских источниках и Ṭayyāyē в сирийских. Есть многочисленные отрывки из греческих, латинских, сирийских и талмудических источников с того периода, в котором эти два отличаются от арабов. Предполагалось, что основные изменения произошли в Северной Аравии в третьем веке, вызванные внедрением нового оружия из Ирана (Caskel, Die Bedeutung и Zur Beduinisierung), и исчезновение традиционных арабов в этот период может, таким образом, быть связано с этот процесс.
В доисламской поэзии поразительно мало случаев слова «араб». В Коране прилагательное «караби» встречается одиннадцать раз в Мекканских сурах, очевидно, всегда со ссылкой на язык Откровения. Слово a’rāb встречается в десяти отрывках в Мединанах сурах (Q 33:20, 48:11, 16, 9:90, 97-101, 120). Согласно Корану 33:20, они живут в бадии — первоначально земля вне главного, обычно огороженного города, в этом случае, скорее всего, Ятриб / Медина — со статусом, подчиненным мусульманской общине и несущим обязательство участвовать в войне , Таким образом, не все жители бадии были обязательно 'rb. Параллельные функции а’раба в Коране и 'rb в южноарабских надписях, возможно, указывают на то, что две формы выполняли аналогичную функцию. В более поздней исламской литературе a’rāb обычно используется для людей, живущих как пастухи за пределами культурных районов, и становится более синонимом нашего термина «бедуин». Слово «араб» используется с несколькими различными значениями в арабо-исламской литературе, особенно когда речь идет о времени Пророка и в первом веке ислама. Он может использоваться как всеобъемлющий термин для всех мусульман, то есть племен и их соратников, другими словами, жителей империи Омейядов. Он может назначить полного соплеменника, в отличие от мавла (клиента), который может быть племенем из другого племени или не-соплеменника. Это несколько раз используется для мухаджирун (мекканцев, эмигрировавших вместе с Мухаммадом в Медину), иногда включая анхарар, ядро войск исламского движения. Иногда кажется, что он обозначает часть племени или людей, которые каким-то образом привязаны к племени. Выражение типа «араб Кинана» вполне может означать, что арабы исходят, присоединяются или входят в состав племени кинаны. Подобное использование встречается в доисламских южноаравийских надписях, в которых выражения типа «rrb Kdt» («a’rāb of Kinda») параллельны «'rb Sb» («a’rab of Saba») или «therb Ḥḍrmwt» («a’rāb of Ḥaḍramawt») (Binay, Jamme, 665, строка 2, Iryani 32, строка 3, в Мюллере, 225-56, Abadan 7, строка 13, в Robin and Gajda, 113-37). Он также, по-видимому, использовался адар и их йеменскими союзниками как обозначение для себя, в отличие от других групп. Из этого использования была разработана идея о том, что йеменцы и анхара были «настоящими арабами» аль-Араб аль-ариба, концепция, которая может быть прослежена до начала восьмого века C.E. (Dagorn 208-9, 217). В более поздний период Омейядов среди «настоящих» арабов были включены племена сирийских квазай, возглавляемые Калбом, которые сформировали союз с йеменцами. Другие племена были классифицированы как «араб-мускариба», «вторичные арабы». Иногда упоминается третья группа аль-'араб аль-баида, «ушедшие арабы». В эту группу входили семь легендарных народов в доисламской Аравии, среди которых «Ад», «Тамуд», «Имик» / «Амалика», «Жас» и «Джадис». Иногда йеменцы входят в восьмой человек. Эта идея оказала глубокое влияние на арабо-исламскую историографию, и генеалогическая система, найденная в большинстве исламских исторических работ, воспроизводит её. Понятие «араб», охватывающее все племена исламского государства, отражено в терминах аййам аль-араб (дни арабов) в качестве обозначения истории этих племен в доисламские и ранние исламские времена, примером которых являются названия книги Абу’Убайды (dc 210 / c. 825) и Ибн аль-Кальби (д. 204/819 или 206/821) или Китаб аль-Караб в Ибн-Абд Раббихи (д. 328/940) аль-Икд аль- далекой, имея дело с доисламской историей племен. Многие значения термина «араб» в источниках, относящихся к раннему исламскому периоду, отражены в записях «араб» в крупных средневековых словарях из «Китаб аль-айн» аль-Халила через аль-Аджари аль-Тахдиб фи-люга и Ибн Манур Лизан аль-Караб аль-Аарусу аль-Забиди. Эти записи, которые в значительной степени копируют друг друга, сохраняют взаимно противоречивые значения слова и должны быть прочитаны с учетом этого. «Араб» — это люди с документированной генеалогией, насаб (принадлежащий некоторым племенам), или те, кто говорит на чистом арабском языке, или люди, живущие в деревнях и укрепленных городах (амхара). А’раб — отдельная группа, живущая в бадие, районы за пределами укрепленных городов, особенно степей и пустынь. Правдоподобная интерпретация этих разных значений заключается в том, что они отражают исторические события в период от времени Пророка до падения Омейядов. "Араб в первом исламском веке был политически и идеологически важным термином, который применялся к различным группам в ранний период халифата и принимался всеми племенами как самоназвание. Он сыграл важную роль в дебатах шуубийя (о том, имеют ли арабы привилегированное положение в исламе), что отражено, например, в «Китаб аль-Караб» Ибн Кутайба (д. 276/889). Однако степень его использования среди племен во времена исламского средневековья не была исследована. В своем Мукаддиме (1: 2, транс. Розенталь, 1: 249ff.) Ибн Халдун (д. 808/1406) определяет людей плохих как тех, кто живёт за пределами городов, зарабатывая на жизнь как крестьяне или пастухи. Чем тяжелее условия жизни, тем сильнее связь с кровью. Эти связи наиболее сильны среди «арабских», которые живут в самых экстремальных условиях всех, и для которых характерной чертой идентичности является племенная солидарность, основанная на связях с кровью («ахабийя»). Таким образом, «араб» — это часть плоти, народ бадии (бедуинов), характеризующийся важностью генеалогических отношений. Таким образом, согласно Ибн Халдуну, не все бедуины являются «арабскими».
Среди племен Аравии сегодня термин «араб», по-видимому, означает людей с генеалогией или принадлежность к линии, соединяющей их с определёнными предками. Это традиционное определение, вероятно, является наследием раннего исламского периода, когда этот термин получил этот смысл. Современное определение «араб» впервые было выдвинуто идеологами современных арабских националистических движений. Критерии — это несколько общих характеристик: язык, культура, история, а иногда и родословная. Это определение, основанное в конечном счете на европейских концепциях государственности, развивалось в последние десятилетия девятнадцатого века и оказалось полезным как идеологическое оружие в борьбе с европейскими колониальными державами после Первой мировой войны. Панарабская идеология была наконец политически проявилось в создании Лиги арабских государств в 1946 году. Влияние новой концепции арабизма кульминировалось идеологически в трудах Шайи аль-Шусри (d. 1949) и политически в карьере Джамала Абд аль-Нахир (Гамаль Абдель Насер, 1970 г. н. э.), который попытался реализовать эту идею, предприняв первые шаги в направлении панарабской политической структуры. Несмотря на провал этого проекта, арабская идеология все ещё играет важную роль в политической риторике. Его важнейшим результатом, помимо отмены внешнего политического контроля в арабском мире, является возрождение «арабского языка» (современный арабский стандарт) и его введение в качестве официального языка в девятнадцати государствах от Атлантики до Омана (а также второй язык в пяти других). Другим прочным результатом современного арабского националистического движения является широко распространенное чувство принадлежности к арабской нации, независимой от границ современных арабских государств, связанной общим языком и культурным наследием.
Было предложено много этимологий слова «араб», но ни один из них не был абсолютно убедителен (Retsö, арабы в древности, 107ff.). Мы можем отклонить часто цитируемое объяснение, основанное на предположении метатезиса прохода «корень-бр», "иногда связанного с «ibr», «иврит», приписывая «араб» значение «прохожий» (т. Е. «Кочевник») , Мы также можем исключить объяснение, уже записанное в средние века, о том, что имя происходит от слова «караба», название региона (Lisan al-'abab, s.v.-r-b). Слова mu’rib и'ārib, «чистые, несмешанные» хорошо документированы как описания «арабского языка» или того, кто его говорит. Сомнительно, однако, было ли это первоначальным значением обозначения для групп людей, о которых идет речь. Озабоченность по генеалогической чистоте хорошо известна среди традиционных «арабских» сегодня, но поскольку генеалогическое определение араба, похоже, встало поздно (в конце периода Омейядов), генеалогическая чистота вряд ли была первоначальным значением этого термина. Корень также означает «быть смешанным» (Lane, s.v. '-r-b). Полярность значений корня хорошо известна в семитских языках; в этом случае корень означал первоначально «войти». Основываясь на этой этимологии, а также на намеках в доисламских источниках, было высказано предположение, что это название первоначально обозначало культовую ассоциацию какого-то рода (Retsö, арабы в древности). Однако термин «араб» имел почти разные значения в течение почти трех тысячелетий его документации, какими бы ни были его происхождение. |
Arabs (historical) (3,196 words)
Arabs (ʿarab) as a designation for groups of people in Arabia and adjacent areas is documented continuously from the middle of the ninth century B.C.E. to the present.
The term appears for the first time as the epithet of a person called Gindibu ar-ba-a-a (= arbāya), whose name is found in a list of kings of Syria in the monolith inscription of the Assyrian king Salmaneser III (r. 858-24 B.C.E.), describing the battle of Qarqar in 853 B.C.E. In Assyrian inscriptions from the time of Tiglath Pileser III (r. 744-27 B.C.E.) on, people called arab are mentioned as dwellers in the Syrian desert in and around the oasis of Dumah. They were the target of at least two major Assyrian attacks, under Sennacherib and Assurbanipal. The arab in the Syrian desert also appear several times in the Old Testament (e.g., Jeremiah 25:18-26) The arab and the arbāya also occur in the inscriptions of the Achaemenid kings (Darius I, Xerxes I, Artaxerxes I) and are identified as ἀράβ ιοι in Herodotus. Herodotus’s (d. c. 430 B.C.E.) ἀράβ ιοι lived in the area between the eastern Nile Delta, southern Palestine, and the Sinai Peninsula (Herodotus 2.75, 3.5). This region was ruled by the Arabs until 106 °C.E., when it was incorporated into the Roman imperial system as Provincia Arabia. One of its rulers was Geshem/Gashmū ha-ʿarbī («the Arab»), mentioned in Nehemiah (2:19, 4:7, 6:1-2), who lived in the second half of the fifth century B.C.E. During at least the last two centuries of its independence this area was ruled by the kings of the «NBṬ,» the Nabataeans. Arabs are further documented in the Hellenistic and early Roman period in Ḥawrān (in present-day Syria and Jordan), the Bekaa Valley (al-Biqʿā) of Lebanon, central and northern Syria (around al-Ristan and Qinnasrīn), central Mesopotamia, and South Arabia. In Mesopotamia they were an important component of the state ruled from Hatra from the first to the mid-third century C.E., serving as a buffer between Parthia and Rome. Arabs are also mentioned during the same period in Osrhoene and Adiabene, kingdoms in Mesopotamia. In South Arabia, Arabs are mentioned about forty times in Sabaean and Qatabanian inscriptions from the first to the sixth centuries C.E. An isolated early mention (ʿrbm) may, however, be found in the inscription RÉS (Répertoire d'épigraphie sémitique) 3945 by the Sabaean ruler Karibʾil Watar, datable to the seventh or sixth century B.C.E. The pre-Islamic evidence does not support the idea that «Arab» was a general designation for people living on the peninsula. Instead, Arabs appear as groups living among other groups in the above-mentioned areas. The occasional use of «Arab» as a general term in Greek and Latin texts is based on the use of «Arabia» as the name for the entire peninsula, a designation going back to the Greek discoveries associated with the campaign of Alexander the Great. Greek geographers from Eratosthenes of Cyrene (d. c. 202 B.C.E.) onwards named the newly-discovered land "Arabia, " and its inhabitants were consequently sometimes called Arabs, ἄραβες or ἀράβιοι. Further, the evidence does not support the idea that «Arab» at this time designated nomads, Bedouin, or desert-dwellers in general. In addition to the fact that these terms are not necessarily synonymous, classical Bedouin culture arose later, especially in the third century C.E. Because the word «Arab» occurs as early as the ninth century B.C.E., it cannot refer to Bedouin of this kind (Caskel, Die Bedeutung and Zur Beduinisierung; Bulliet, 28-110, Knauf, Midian, 9-15). The Arabs in antiquity had a special relationship with the camel, documented already in their first appearance at Qarqar. According to the Assyrian evidence, the arab in Dumah were ruled by priest-queens, apkallatu. From Hebrew (Jeremiah 25:23-4) and Greek sources (Herodotus 3.8; Diodorus Siculus 19.94.2-95.2) we hear that they did not till the soil, they did not drink wine, they did not live in houses built from stone, they worshipped only two gods, Ruḍā and Alilat (= Allāt), and they had their hair cropped in a special way. On the Assyrian reliefs one can see that they were dressed in a short loin-cloth, like the izār of present-day male pilgrims to Mecca. The sources also distinguish between Arabs and Nabataeans, even though they were obviously closely associated, as in the kingdom between Palestine, Egypt, and northwestern Arabia, governed by kings called in the literary sources Kings of the Nabataeans or Kings of the Arabs. Arabs almost always appear in military contexts and were much used as auxiliary troops, border guards, and police forces by the empires, a fact that may account for their two different designations: the Assyrians fought against arab, but those in their employ are mostly called arbāya. Likewise, in South Arabia the enemies of the Sabaean and Himyarite kings are ʿrb whereas their auxiliaries, allies, and border guards mostly are called ʾʿrb. The Arabs employed by the empires often stood under a special command represented by an officer, called a kbr in South Arabia, an ἀραβάρχες in Egypt, Nabataea, and Syria, and a rbyt or a sh-l-y-ṭ-ʾ (shalliṭaʾ) in Hatra (in present-day Iraq) and Osrhoene. Finally, ἀράβιοι appear in a great mythical scene in Nonnos’s Dionysiaca, written in the fifth century C.E. but going back to a Greek text from about 400 B.C.E. In this epic (20:142-21:325; 40:294-9) the Arabs constitute the entourage of the semi-divine hero Lycurgus in his fight against Dionysus, the god of wine. The myth itself originates in southern Syria where both Lycurgus and the Arab presence are well documented in texts and inscriptions from late antiquity. The term «Arab» disappears from sources dealing with North Arabia from about 300 °C.E. onwards. The Namāra inscription from 328 °C.E. (Dussaud) is, in fact, the last major testimony of Arabs in the Syrian desert. The ʿRB mentioned in that inscription (ruled by mrʾ l-qys) are to be sought in that area. In the fourth century, Arabs are replaced by Saracens in the Graeco-Latin sources and by Ṭayyāyē in the Syriac ones. There are numerous passages in Greek, Latin, Syriac, and Talmudic sources from this period in which these two are distinguished from the Arabs. It has been assumed that major changes took place in North Arabia in the third century, caused by the introduction of new weaponry from Iran (Caskel, Die Bedeutung and Zur Beduinisierung) and the disappearance of the traditional Arabs in this period may thus be connected with this process.
There are astonishingly few occurrences of the word «Arab» in pre-Islamic poetry. In the Qurʿān, the adjective ʿarabī is found on eleven occasions in the Meccan sūras, apparently always with reference to the language of the Revelation. The word aʿrāb occurs in ten passages in the Medinan sūras (Q 33:20, 48:11, 16; 9:90, 97-101, 120). According to Qurʾān 33:20, they live in the bādiya—originally the land outside a main, usually walled city, in this case most probably Yathrib/Medina—with a status subordinate to the Muslim community and bearing the obligation to take part in war. Not all inhabitants of the bādiya were thus necessarily ʾʿrb. The parallel functions of the aʿrāb in the Qurʾān and the ʾʿrb in the South Arabian inscriptions perhaps indicate that the two forms performed a similar function. In later Islamic literature aʿrāb is used generally for people living as shepherds outside the cultivated areas and becomes more nearly synonymous with our term «Bedouin.» The word ʿarab is used with several different meanings in Arabo-Islamic literature, especially when referring to the time of the Prophet and the first century of Islam. It may be used as a comprehensive term for all Muslims, that is, the tribesmen and their associates, in other words the citizens of the Umayyad empire. It can designate the full tribesman, as opposed to the mawlā (client), who could be a tribesman from another tribe or a non-tribesman. It is on several occasions used for the muhājirūn (Meccans who emigrated with Muḥammad to Medina), sometimes including the anṣār, the nucleus of the troops of the Islamic movement. Sometimes it seems to designate a section of a tribe or people attached in some way to a tribe. An expression like ʿarab Kināna may well mean Arabs coming from, being attached to, or being part of the Kināna tribe. A similar usage is found in pre-Islamic South Arabian inscriptions, in which expressions like ʾʿrb Kdt («the aʿrāb of Kinda») parallels ʾʿrb Sbʾ («the aʿrab of Saba») or ʾʿrb Ḥḍrmwt («the aʿrāb of Ḥaḍramawt») (Binay; Jamme, 665, line 2; Iryani 32, line 3, in Müller, 225-56; Abadan 7, line 13, in Robin and Gajda, 113-37). It also seems to have been used by the anṣār and their Yemeni allies as a designation for themselves as distinct from other groups. From this usage developed the idea that the Yemenis and the anṣār were the "real Arabs, " al-ʿarab al-ʿāriba, a concept that can be traced to the beginning of the eighth century C.E. (Dagorn 208-9, 217). In the later Umayyad period the Syrian Quḍāʿa tribes headed by Kalb, who formed an alliance with the Yemenis, were included among the «real» Arabs. The other tribes were classified as ʿarab mustaʿriba, «secondary Arabs.» Sometimes a third group, al-ʿarab al-bāʾida, "the bygone Arabs, " are mentioned. This group comprised seven legendary peoples in pre-Islamic Arabia, among them the ʿĀd, Thamūd, ʿImlīq/ʿAmāliqa, Ṭasm, and Jadīs. Sometimes the Yemenis are included as an eighth people. This idea had a profound impact on Arabo-Islamic historiography, and the genealogical system found in most Islamic historical works reproduces it. The concept of ʿarab as encompassing all tribes of the Islamic state is reflected in the term ayyām al-ʿarab (days of the Arabs) as the designation for the history of these tribes in pre-Islamic and early Islamic times, exemplified by the titles of books by Abū ʿUbayda (d. c. 210/c. 825) and Ibn al-Kalbī (d. 204/819 or 206/821) or the Kitāb al-ʿarab in Ibn ʿAbd Rabbihi’s (d. 328/940) al-ʿIqd al-farīd, dealing with the pre-Islamic history of the tribes. The many meanings of the term Arab in the sources dealing with the early Islamic period is reflected in the entries on ʿarab in the large mediaeval dictionaries, from al-Khalīl’s Kitāb al-ʿayn through al-Azhari’s al-Tahdhīb fī l-lugha and Ibn Manẓūr’s Lisān al-ʿarab to al-Zabīdī's Tāj al-ʿarūs. These entries, which largely copy one other, preserve mutually contradictory meanings of the word and should be read with this in mind. The ʿarab are people with a documented genealogy, nasab (thus belonging to certain tribes), or those speaking pure Arabic, or people living in villages and fortified cities (amṣār). The aʿrāb are a separate group, living in the bādiya, the areas outside fortified cities, especially steppes and deserts. A plausible interpretation of these different meanings is that they reflect historical developments during the period from the time of the Prophet to the fall of the Umayyads. ʿArab in the first Islamic century was a politically and ideologically important term, which was applied to various groups during the early period of the caliphate and adopted by all the tribes as a self-designation. It played an important role in the shuʿūbiyya debate (about whether Arabs have a privileged position in Islam), reflected, for instance, in the Kitāb al-ʿarab by Ibn Qutayba (d. 276/889). The extent of its use among the tribes during the Islamic Middle Ages has not, however, been investigated. In his Muqaddima (1:2, trans. Rosenthal 1:249ff.), Ibn Khaldūn (d. 808/1406) defines the people of the badw as those who dwell outside the cities, making their living as peasants or shepherds. The harder the living conditions, the stronger the sense of blood ties. These ties are strongest among the ʿarab who live under the most extreme conditions of all and to whom tribal solidarity built on blood ties (ʿaṣabiyya) is the defining feature of identity. The ʿarab are thus a section of the badw, the people of the bādiya (the Bedouin), characterised by the importance of genealogical relations. Thus according to Ibn Khaldūn not all Bedouin are ʿarab.
Among the tribes of Arabia today the term ʿarab seems to signify people with a genealogy or belonging to a lineage connecting them with certain forebears. This traditional definition is probably a heritage from the early Islamic period when the term was given this sense. A modern definition of «Arab» was first advanced by the ideologists behind the modern Arab nationalist movements. The criteria are several common characteristics: language, culture, history, and sometimes even ancestry. This definition, based ultimately on the European concepts of nationhood, developed during the last decades of the nineteenth century and turned out to be useful as an ideological weapon in the struggle against European colonial powers after World War I. The Pan-Arabic ideology was finally made politically manifest in the creation of the Arab League in 1946. The influence of the new concept of Arabism culminated ideologically in the writings of Ṣāṭiʿ al-Ḥusrī (d. 1949) and politically in the career of Jamāl ʿAbd al-Nāṣir (Gamal Abdel Nasser, d. 1970 °C.E.), who tried to implement the idea by taking the first steps towards a pan-Arab political structure. Despite the failure of this project, Arab ideology still plays an important role in political rhetoric. Its most important result, apart from the abolishment of foreign political control in the Arab world, is the revival of the ʿArabiyya language (modern standard Arabic) and its introduction as the official language in nineteen states from the Atlantic to Oman (as well as a second language in five others). Another lasting result of the modern Arab nationalist movement is a widespread sense of belonging to an Arab nation independent of the borders of the modern Arab states, bound together by a common language and cultural heritage.
Many etymologies of the word ʿarab have been suggested, none entirely convincing (Retsö, Arabs in antiquity, 107ff.). We can dismiss the often quoted explanation based on the assumption of metathesis of a root ʿ-b-r "pass by, " sometimes linked with ʿibrî, "Hebrew, " ascribing to ʿarab the meaning «passer-by» (i.e., «nomad»). We can likewise rule out the explanation already recorded in the Middle Ages, that the name is derived from the word ʿaraba, the name of a region (Lisān al-ʿarab, s.v. ʿ-r-b). The words muʿrib and ʿārib, «pure, unmixed» are well documented as descriptions of the ʿArabiyya language or one who speaks it. It is doubtful, though, whether this was the original meaning of the designation for the groups of people referred to. Concern for genealogical purity is well known among the traditional ʿarab today, but because the genealogical definition of an Arab seems to have risen late (at the end of the Umayyad period), genealogical purity is unlikely to have been the original meaning of the term. The root also means «be mixed» (Lane, s.v. ʿ-r-b). The polarity of meanings of a root is well known in Semitic languages; in this case the root meant originally «to enter.» Based on this etymology as well as on hints in the pre-Islamic sources it has been suggested that the name originally designated a cultic association of some kind (Retsö, Arabs in antiquity). The term «Arab» has, however, had widely different meanings during the almost three millennia of its documentation, whatever its origins may have been. |
- Khalil Athamina, Aʿrāb and Muhājirūn in the environment of Amṣār, SI 66 (1987), 5-25
- Suliman Bashear, Arabs and others in early Islam, Princeton 1997
- Sara Binay, Die Figur des Beduinen in der arabischen Literatur 9.-12. Jahrhundert, Wiesbaden 2006
- Clifford Edmund Bosworth, A note on taʿarrub in early Islam, JSS 34 (1989) 355-62
- Glen W. Bowersock, Arabs and Saracens in the Historia Augusta, in Bonner Historia-Augusta Colloquium 1984/85 (Bonn 1987), 71-80
- Glen W. Bowersock, Roman Arabia, Cambridge MA and London 1983
- Richard Bulliet, The camel and the wheel, Cambridge MA and London 1975
- Werner Caskel, Die Bedeutung der Beduinen für die Geschichte der Araber, Cologne 1953
- Werner Caskel, Zur Beduinisierung Arabiens, ZDMG 103 (1953), 28-36
- Youssef M. Choueiri, Arab nationalism. A history, Oxford and Malden MA 2000
- William L. Cleveland, The making of an Arab nationalist. Ottomanism and Arabism in the life and thought of Satiʿ al-Husri, Princeton 1971
- Patricia Crone, The first century concept of Hijra, Arabica 41 (1994) 352-87
- Patricia Crone, Mawlā, EI2
- René Dagorn, La geste d’Ismaël d’après l’onomastique et la tradition arabes, Geneva 1981
- Walter Dostal, Die Araber in vorislamischer Zeit, Der Islam 74 (1997), 1-63
- Walter Dostal, The evolution of Bedouin life, in (Roma 1959), 11-34
- A. A. Duri, The historical formation of the Arab nation. A study in identity and consciousness, London 1987
- René Dussaud, Les arabes en Syrie avant l’Islam, Paris 1907
- Israel Ephʾal, The ancient Arabs. Nomads on the borders of the fertile crescent 9th-5th centuries BC, Jerusalem 1982
- Gustave E. von Grunebaum, The nature of Arab unity before Islam, Arabica 10 (1963) 5-23
- Ursula Hackl, Hanna Jenni and Christoph Schneider, Quellen zur Geschichte der Nabatäer. Textsammlung mit Übersetzung und Kommentar, Wiesbaden 2003
- Peter Högemann, Alexander der Grosse und Arabien, Munich 1985
- Robert G. Hoyland, Arabia and the Arabs from the Bronze Age to the coming of Islam, London 2001
- Albert Hourani, Arabic thought in the liberal age 1798—1939, Oxford 1967
- Alfred Jamme, Sabaean Inscriptions from Maḥram Bilqîs (Mârib), Baltimore 1962
- Ibn Khaldūn, Muqaddima, trans. Franz Rosenthal (New York 1958), 1:249ff.
- Aryeh Kasher, Jews, Idumaeans, and ancient Arabs, Tübingen 1988
- Ernst Axel Knauf, Ismael. Untersuchungen zur Geschichte Palästinas und Nordarabiens im 1. Jahrtausend v. Chr., Wiesbaden 1985
- Ernst Axel Knauf, Midian. Untersuchungen zur Geschichte Palästinas und Nordarabiens am Ende des 2. Jahrtausends v. Chr., Wiesbaden 1988
- Amikam Marbach, Maʿnā l-muṣṭalaḥ «ʿarab» ḥasba l-maʿājim wa-l-Qurʾān wa-l-Kitāb li-Sībawayhi wa-Muqaddimat Ibn Khaldūn, al-Karmil. Studies in Arabic language and literature 13 (1992) 145-78
- Michael G. Morony, Iraq after the Muslim conquest (Princeton 1984), 214-64
- Walter W. Müller, Das Ende des antiken Königreichs Haḍramaut. Die sabäische Inschrift Schreyer-Geukens = Iryani 32, in Roswitha G. Stiegner (ed.), al-Hudhud. Festschrift Maria Höfner zum 80 Geburtstag, Graz 1981
- Alois Musil, The manners and customs of the Rwala Bedouins, New York 1928
- Ute Pietruschka, Bedouin, EQ; Eva Orthmann, Stamm und Macht. Die arabischen Stämme im 2. und 3. Jahrhundert der Hijra (Wiesbaden 2002), 139-50
- Jan Retsö, The Arabs in antiquity. Their history from the Assyrians to the Umayyads, London 2003 (analysis of all important pre-Islamic and early Islamic sources)
- Jan Retsö, Arabs in pre-Islamic south Arabia, Archäologische Berichte aus dem Jemen 10 (2005); 127-30
- Christian J. Robin, La pénétration des arabes nomades au Yémen, 61 (1991), 71-88
- Christian J. Robin and Ivona Gajda, L’inscription du Wadi ʾAbadan, Raydān 6 (1994), 113-37
- Judah B. Segal, Arabs at Hatra and the vicinity. Marginalia on new Aramaic texts, JSS 31 (1986) 57-80
- Judah B. Segal, Arabs in Syriac sources before the rise of Islam, JSAI4 (1984) 89-123
- Irfan Shahîd, Rome and the Arabs. A prolegomenon to the study of Byzantium and the Arabs, Washington D.C., 1984
- Bassam Tibi, Arab nationalism. A critical inquiry, London 1981.